Когда все до последнего испанские офицеры, солдаты и те, кто пытался выдавать себя за рабов, уже валялись на земле мёртвые или умирающие, трое моих товарищей, сопровождаемые ухающими и завывающими ацтеками, направились к центру города. Сам я ненадолго задержался на месте первого столкновения, чтобы подсчитать павших с нашей стороны. По сравнению с потерями испанцев их оказалось совсем немного. Очень скоро сюда должны были подоспеть наши рабы, которым поручили обязанности пеленающих и поглощающих. Им предстояло перевязать тех наших раненых, которые могли выжить, и подарить лёгкую смерть тем, кому уже не помог бы никакой тикитль.

Однако задержался я там и ещё по одной причине: йаки не двинулись вместе с остальными дальше в город, а задержались на месте недавней схватки, чтобы с остервенением обдирать скальпы с трупов испанцев, используя для этого, как правило, ножи, снятые с поясов тех же самых испанцев. Воин йаки разрезал кожу вокруг головы, проводя лезвием от загривка — над ушами, бровями и назад к загривку, — после чего резко дёргал за волосы. Макушка поверженного врага лишалась кожи, а в руках йаки оставался желанный трофей. Воины переходили от одного испанца к другому, и если им попадался раненый, с удовольствием сдирали скальп с живого, дергавшегося, стонавшего или кричавшего, после чего, и не подумав добить врага, бросали его умирать с ободранной, обильно кровоточащей головой.

Яростно выругавшись, я погнал свою лошадь прямо в толпу, осыпая йаки ударами мечом плашмя, указывая им в сторону города и выкрикивая приказы.

Те отступали, но огрызались на своём невразумительном языке, давая мне понять, что скальпы легче снимать со свежих трупов. Я, как мог, постарался внушить йаки, что в городе скальпов будет ещё больше, и так, то бранясь, то уговаривая, подвиг-таки их к тому, что они, хоть и весьма неохотно, двинулись вперёд. А потом припустили бегом, не иначе как испугавшись, что ворвавшиеся в Тоналу первыми соберут за них щедрый урожай скальпов городских жителей. Следовать за моими продвигавшимися впереди людьми было нетрудно, ибо они сеяли повсюду смерть, не оставляя никого, способного продолжить сопротивление. По какой бы улице я ни ехал, на каком бы перекрёстке ни сворачивал, всюду, на мостовых и на порогах собственных домов, валялись трупы — полуодетые, залитые кровью, пронзённые, порубленные или растерзанные. Некоторых, не успевших выбежать, смерть настигла в их же жилищах, о чём можно было судить по вытекавшим из дверей ручейкам крови. Только один раз меня угораздило наткнуться в этом царстве смерти на живого белого человека. В одном нижнем белье, с кровавой, но, однако, не свалившей его с ног раной на шее, он бежал мне навстречу с безумными криками, держа в руках за волосы три головы: женскую и две детских.

— Моя жена! Мои сыновья! — вновь и вновь выкрикивал он, хотя едва ли думал, что я понимаю по-испански.

Ничего не сказав в ответ, я милосердно воспользовался мечом, дав этому человеку возможность воссоединиться в его христианском загробном мире с теми, с кем его разлучили мои воины.

Со временем мне удалось нагнать своих бойцов. Йаки и ацтеки перемешались, обшаривая дома или преследуя беглецов по переулкам.