— Они наверняка кричали, приветствуя вас при встрече, — буркнул Ночецтли. — Неужто ты не заметила, что их лошади были без седел?

Бабочка выглядела огорчённой, но пожала плечами:

— Мы напали на рассвете. Немногие враги успели одеться, не то что оседлать лошадей.

— Оба скакали передо мной, и я наткнулся на их останки сразу после того, как бедняг разорвало в клочья, — сокрушённо вздохнул Ночецтли. — Такое получилось месиво, что их невозможно было отличить друг от друга. Да что там друг от друга — от лошадей. Просто кровавые ошмётки.

— Не переживай, Ночецтли, — сказал я, тоже тяжело вздохнув. — Нам будет их не хватать, но ведь не бывает же войны без потерь, в том числе и самых горьких. Давай просто надеяться, что Уно и Дос находятся теперь в своём христианском раю, вместе со своими неведомыми божками, Гарри и святым Георгием. Для них война закончилась, а для нас с тобой она продолжается, так что времени горевать нету. Отдай приказы, чтобы воины, как только они закончат развлекаться с пленными женщинами, прошлись по всему городу и как следует его пограбили. Пусть возьмут всё, что может пригодиться — оружие, порох, свинец, доспехи, одежду, одеяла, любую провизию, — короче говоря, всё, что только можно унести. После этого все уцелевшие здания и даже развалины, если их ещё можно восстановить, нужно будет поджечь. Ничего не должно остаться от Тоналы, кроме церкви и дворца.

Ночецтли спешился, отошёл к своим командирам, чтобы передать мой приказ, а потом, вернувшись обратно, спросил:

— А почему, владыка, ты велел оставить эти два здания?

— С одной стороны, их нелегко сжечь, — ответил я, тоже спешившись. — И мы едва ли можем изготовить достаточное количество гранат, чтобы их взорвать. Но, главное, я хочу сохранить их ради одного моего испанского друга — действительно доброго белого христианина. Если он переживёт эту войну, пусть у него будет, вокруг чего отстраиваться заново. Он как-то говорил мне, что это место получит новое название. Ну а теперь давай зайдём внутрь и посмотрим, что там к чему.

Нижний этаж того каменного здания был отведён под солдатские казармы, и там, как и следовало ожидать, царил беспорядок, поскольку его обитатели совсем недавно покинули помещение по тревоге, в ужасной спешке. Мы поднялись по лестнице и оказались в лабиринте маленьких комнатушек, уставленных столами и стульями. В некоторых комнатах было полно книг, в других на полках были сложены карты или стопки документов. В одной стоял стол, на котором я обнаружил плотный лист хорошего качества испанской бумаги, чернильницу, нож для заточки перьев и сосуд, полный гусиных перьев. Рядом с ними лежали заляпанное чернилами перо и документ, судя по всему начатый, но так и не завершённый работавшим над ним писцом.

Постояв и посмотрев на всё это, я обратился к Ночецтли:

— Мне говорили, будто среди наших рабов есть девушка, умеющая читать и писать по-испански. Мавританка или полукровка — не помню. Скачи, не мешкая, галопом, в наш лагерь, найди её и как можно быстрее доставь сюда. А заодно пришли несколько человек, чтобы пошарили внизу, в солдатских казармах, и прибрали к рукам всё, что может пригодиться. Я загляну в церковь, а потом буду ждать вас с девушкой здесь.

Церковь Тоналы по величине и убранству была столь же непритязательной, как и церковь епископа Куироги, находившегося в данное время в Компостельи. Я обнаружил там троих белых: священника в обычном чёрном одеянии и двух дородных, похожих на купцов мужчин, выглядевших нелепо, поскольку оба они не успели толком одеться. Эти двое попятились от меня к алтарю, священник же смело выступил вперёд, надвигая на меня деревянный крест и тарахтя что-то на особом церковном языке, который мне довелось слышать на тех немногих христианских мессах, что я удосужился посетить.