Мама пересела ко мне на кровать и обняла меня.

— Знаешь, что-то всё-таки тебя волнует больше всего, что ты сейчас наговорила. Не хочешь говорить — ладно. Но то, что не говоришь вслух — это и есть причина всего.

Глаза у меня сухие, но злая я до такой степени, что готова не только в слёзы, но и в крик. Пока мама сидела со мной, я решилась.

— Мама, я рисую — ты знаешь. — Застыв под её ласковыми руками, я помолчала немного и выдохнула: — Мама, я иногда рисую будущую смерть людей. Это называется автоматическое письмо, потому что я не замечаю, что рисую смерть, пока она не появится на рисунке. И я боюсь этого. Страшно боюсь. — Мама не сказала ни слова, но сжала меня крепче. — Это очень страшно — видеть вдруг, как на бумаге вдруг возникает мёртвое лицо, сожжённое или в потёках крови. Я как будто… Ну, представь… Ты сидишь, рисуешь красивое лицо — и вдруг видишь, что это лицо искажено гримасой трупа. Или слепые, сожжённые огнём глаза… Не хочу пугать, мама. Но я боюсь этого.

— Ты так рисуешь?! — тихо спросила мама, покачивая меня. — Бедненькая ты моя…

— Антон ушёл из-за этого. Я ему доверилась, сказала, что рисую смерть, а он ушёл, — безжизненно сказала я. — Костя теперь тоже знает — он видел сегодня мои рисунки. Мам, а что если я приворожила его рисунками? Может, он поэтому мечется, не зная, как со мной… общаться? Может, я ему вовсе не нравлюсь, но он какой-то тайной силой, через рисунок, привязан ко мне? Я ведь много его рисовала, когда узнала, что он умрёт.

— На это я сказать ничего не могу, — прошептала мама. — Надо подождать. Время подскажет тебе, как и что делать… Но даже это пустые слова. Не знаю…

Ситуацию, как водится, переломил звонок.

Мама погладила меня по голове и пошла в прихожую, к домофону.

— Алёна, ты в каком виде? — вбежала она ко мне встревоженная. — Там какие-то люди — говорят, по поводу вчерашнего. Адвокат, что ли?… И отца нет.

Она снова поспешила в прихожую, а я, изумлённая и немного испуганная, быстро оправила постель на кровати, критически оглядела свою пижаму, фыркнула на неё («Я больная! Мне можно!») и доковыляла до письменного стола, свалилась на стул и стала напряжённо дожидаться внезапных гостей, чувствуя своё горячее лицо. Вспомнила, что нечёсаная после дневного сна, и быстро пригладила волосы массажной щёткой, скрутив их затем резинкой. Посмотрела на стол — спрятаны ли рисунки, — и успокоилась. Почему-то показалось, что у стола я защищённей.

В комнату вошли два человека, за ними — обеспокоенная мама. Потом, кажется, она спохватилась, что гостям сесть некуда, и убежала за стульями. Но первый из двоих, постарше, только скользнул глазами по моей комнате и сразу пошёл к креслу. Какие-то два шага он, по впечатлениям, размеренно прошествовал, словно шагая к трону. Лишь раз чуть не споткнулся, заметив портрет Кости на стене. Устроился он в кресле основательно. И только затем взглянул на меня. Второй остался стоять, как будто так и надо. Покосившись на второго, я пригляделась к первому и чуть снова не фыркнула: ну-ну! Кажется, тёмные серые глаза (те самые глазища — вкручивающиеся, как определил их Порфирий) — это фамильная отличка родственников Кости.

Оба молчали, а я вся на нервах, поэтому насупилась и сказала:

— Здрасьте. Вы Костин дед?

— Здрасьте… А ты та самая зазноба Костина? — хмуро сказал этот дед.

У меня чуть истерическое хихиканье не прорвалось.

— Не знаю, — заявила я.