– Ничего, старуха, пусть поплутают маленько, глядишь, в болото заедут. А мы у соседей отсидимся. Вставай! А славно его Трифон-то наш уделал! – немного повеселел старик.

Поддерживая друг друга, муж с женой, едва волоча ноги, прошли огородами к соседке. Там Анатолий Иванович оставил плачущую жену, а сам пошел будить почтальоншу, чтобы шла открывать почту. Надо было срочно звонить в милицию.

Предусмотрительность Анатолия Ивановича оказалась  тщетной – парни хоть и не нашли Удолов, хоть и кляли старика последними словами, возвращаться не стали – уже рассвело, и дорога была каждая минута.

Глава десятая ОПЕР НА ПЕНСИИ

1

– Турецкий Александр Борисович, – сказал Саша с порога. – Вот мое удостоверение.

– Да ладно, спрячь свою книжечку, – добродушно махнул рукой Петр Поликарпович. – Как вы, молодежь, теперь любите эти формальности.

Справедливости ради следует заметить, что, если бы Турецкий не показал своего удостоверения, Бобрецов непременно потребовал бы этого, присовокупив что-нибудь вроде: «Что ж вы, молодежь, порядок не соблюдаете? Положено предъявлять документик».

– Хороший у вас сад, – начал Турецкий, помня о том, что «Селедкин» гордится своими сельскохозяйственными достижениями.

– Да уж ничего, ничего, – ответил Бобрецов. – У меня все по науке. Недаром, вишь, почти всю жизнь возле Тимирязевской академии проработал, глядишь, кое-чего и сам стал кумекать. Так-то. Вот здесь у меня садовая земляника.

Некоторые ее клубникой зовут, так это неправильно. Тяжелая ягода, требует труда, но уж и поесть можно, на варенье. Ну, сейчас ее разглядывать без толку, а вот пойдем сюда… Пойдем, пойдем! Ну, полюбуйся,– Бобрецов приоткрыл парник,– Это ремонтантная земляника называется. Ягоды – с мая до октября. А я решил: порадую старуху на Октябрьскую – и в парничок ее пересадил. Поди ж ты! Октябрь кончается, а она цветет!

– Да, – с несколько деланным восхищением протянул Турецкий и на всякий случай принял решение ничего больше не хвалить.

– Пойдем-ка дальше, я тебя сливами угощу! Есть у меня пара деревьев – не опадают, и все тут! Я их до последнего и держу. На ночь, если подмораживает, костерок развожу из сырого, так дыму побольше.

Турецкий выругался про себя, но опять промолвил лишь восхищенное:

-Да…

Впрочем, сливы оказались и вправду вкусные.

Турецкий понял, что, заговорив о саде, он совершил большую тактическую ошибку, но деваться было некуда.

Петр Поликарпович, вместо того чтобы пригласить его в дом, повел по мокрому голому саду и, указывая на серые мрачного вида кустики, говорил:

– А это черная смородина, сорт «Зимняя», только посадил, так что хвалить пока рано. А вот вишня пошла: это все пока «Шубинка», не люблю я ее, на варенье туда-сюда, а есть – так себе, кисловата. А «Владимирка» – вон там, чудо что за ягода, но у меня что-то плохо растет, то подмерзнет, то подсохнет.

Далее были какие-то «дамские пальчики», арония и еще что-то загадочное английское «из графства Кент». Турецкому ничего не оставалось, как ходить по саду вместе с «Селедкиным» и время от времени кивать головой, произнося нечто нечленораздельное. В садоводстве он не разбирался и разбираться не желал, тем более сейчас, когда его интересовало совершенно другое.

– Ну-с, посмотрели, как живет оперуполномоченный на покое? – спросил Петр Поликарпович, промотав Турецкого по саду без малого минут сорок.

– Да, вы замечательно устроились тут, – с готовностью ответил Турецкий в надежде, что экскурсия закончилась.