И хотя это не касалось прямым образом ни Скронца, ни Пупоти, Турецкий заинтересовался этим делом сорокалетней давности. Да и странным было одно обстоятельство – что могло объединять культурного профессорского сына Костю с карманником, насильником и убийцей.

– И вот этого знал неплохо, – показал Петр Поликарпович на Леху. – Это какой год-то, погодите? Пятьдесят седьмой? Лето знаменитого фестиваля. Да, работенки тогда у нас было не дай Бог. За всеми отследи. Как бы шпана наша чего не наделала иностранным делегатам.

– Тогда Москву не чистили, как в восемьдесят пятом, – заметил Турецкий.

– Не припомню что-то, – покачал головой «Селедкин». – Вот Лешка тогда с зоны как раз вернулся. Никто ему въезда в Москву не закрыл. Так что тут на вашем снимке он свеженький, только что с зоны.

– А за ним больше дел не было? – поинтересовался Турецкий. – После пятьдесят седьмого.

Леха оказался хитрым. Его подозревали в совершении разного рода преступлений, ходили упорные слухи, что он стал большим паханом и держал весь Тимирязевский район. Но ни разу его не удалось ни на чем зацепить. Был случай с ограблением ювелирного магазина где-то в центре Москвы, следы вели сюда, на Плотину, но Лехе удалось отбрехаться. Дело против него прекратили за отсутствием улик.

– А я же до сих пор уверен – Лешкиных это рук дело, – покачал головой старый опер. – Интуиция. Да и шепнули мне кое-что. Вы же следователь, молодой человек, и для вас не секрет, что преступление раскрывает не Шерлок Холмс с увеличительным стеклом в руках, который подбирает волоски и окурки, а наш брат опер с его системой осведомителей. А следователь потом только улики собирает для суда.

-Ну, это уж вы немного упрощаете, Петр Поликарпович. – Турецкий не смог удержаться от возражения, хотя и понимал, что сейчас словоохотливый старик сядет на своего любимого конька и начнет объяснять все от сотворения мира.

Так оно и случилось, и Турецкому пришлось поплатиться за свои реплики и выслушать все соображения «Селедкина» об устройстве милиции и главенствующей роли оперуполномоченных в раскрытии преступлений.

Когда Бобрецов сделал паузу, Турецкий поспешил вернуть его в нужное русло:

– И что же этот Лешка? Куда он потом делся?

– Куда делся Лешка? – задумался старый опер. – Вот и не могу Вам ответить. Честное слово, упустил я его как-то из виду. Он от нас уехал. Когда? Сейчас подумаю… Как раз на месте, где он жил, хрущобы построили – бульвар Матроса Железняка там сейчас. Значит, год шестьдесят второй – шестьдесят третий. Да, наверно, где-то с середины шестидесятых я о нем уже почти не слышал. Но уезжал он таким, знаете, «преступным авторитетом», как нынче в газетах пишут. Вишь, очень уважительно к ним теперь. А раньше говорили просто – «пахан». Трудно сказать, куда он потом делся.

Может, сел, а может, и нет. Этот ведь умел из любой передряги сухим выйти. Не подскажу вам.

– Или завязал?

– Нет, – засмеялся опер, – это вы кому-нибудь другому рассказывайте, тем, кто кино снимает про раскаявшихся преступников, кто душещипательные статьи пишет. Я ведь сказал «почти не слышал». Уехал, значит, Леха Алай и пропал, больше не появлялся. А потом по своим каналам узнаю новость: получил он звание вора в законе. Когда ж это? Вот память-то… Сдает! Помню, летом дело было, как раз дубинки ввели резиновые. Не то что сейчас – дрын какой-то, тогда аккуратная дубинка была – телескопическая, выкидывалась сама собой. Жаль, запретили почти сразу. Говорили – злоупотреблений много. А какие были дубинки! Теперешние «демократизаторы» им в подметки не годятся.

– Неужели – вор в законе? – демонстративно удивился Турецкий в надежде прекратить сравнительный анализ дубинок.