Теперь у нас были бобровые, беличьи и куньи шкурки, тюки груботканого полотна, обернутые смазанными жиром овечьими шкурами, чтобы защитить ткань от дождя; всё это зимой соткали женщины того поселения, а еще мы забрали тюки с овечьей шерстью.

Теперь у нас было вдоволь баранины и говядины — мы зарезали там всю скотину. Также мы взяли бочонки с маринованными овощами и запечатанные воском горшочки с медом. Еще мы нашли немного эля, но он был старый и горчил. У них нашелся даже хмельной напиток из далекого Хольмгарда, похожий на молодое вино, но со ржаным вкусом; но всего этого было недостаточно, чтобы перебить приторно-горький вкус кровавой бойни, которую мы учинили в том безымянном поселении.

Мы так загрузили «Короткий змей» добычей, что иногда корабль опасно кренился. Нам казалось, что богатая добыча была лучшим оправданием нашему поступку. Для некоторых единственным оправданием было положить тела Хленни и Коге на колоду из бревен, которые мы выломали из домов, к их ногам мы бросили Синюю шапку.

Затем мы облили колоду ламповым маслом, истратили все запасы, и хотя стоило оно недешево, но мы лили масло как воду, и нас это нисколько не беспокоило. Масло посвящалось Фрейру, чтобы жаркое пламя унесло Хленни и Коге прямо к Одину. Этот маяк будет пылать еще долго, как пробормотал кто-то из побратимов.

Эти двое оказались нашими единственными погибшими. Ворчун Гудмунд получил неглубокую рану вилами в живот, а Яну Эльфу, к его досаде и позору, досталось от женщины — она врезала ему деревянной лопатой, и сейчас Ян отсвечивал большим фиолетовым синяком.

Мы устроили там настоящую резню, убив сто семьдесят четыре человека, в том числе всех женщин и детей. Сейчас все мы испытывали болезненное состояние, словно похмелье после доброго пира, когда люди рассказывают о том, что там было, а ты ничего не можешь вспомнить. И на протяжении следующих нескольких дней во рту все еще ощущался вкус пепла, а разум сковывало какое-то отупение.

Хуже всего, по крайней мере для меня, было то, что пролилось слишком много крови, и вся она словно ухнула в глубокую черную дыру в земле, в бездну, о которой брат Иоанн всегда меня предупреждал, туда мне рано или поздно придется спуститься. Я видел эту бездну в ту самую ночь, когда рвал зубами горло берсерка.

Я чувствовал себя носовой фигурой — ощерившимся зверем из дерева, который мог лишь рычать и кивать, в знак одобрения того, что сделано. Я взглянул на носовую фигуру — ее с гордостью установили снова — уже поздно умиротворять духов этой земли. Теперь пусть они просто нас боятся.

Мы миновали поворот и увидели поселок, и почувствовали его запахи. Это было большое поселение на западном берегу реки.

Перед нами раскинулся, как сказал Павел, вендский бург под названием Штетено. Мы все еще держали пленника на веревке, его привязывали либо к кому-то из нас, либо к мачте, когда все были заняты; с его лица не сходила елейно-покорная улыбка, и при виде поселения он ехидно ухмыльнулся, вытаскивая острой костью застрявшие волокна говядины из редких зубов.

— Они недолюбливают тех, кто живет на восточном берегу, — сказал он. — Возможно, даже поблагодарят вас за то, что прикончили тех троллей в поселении.

— Неужели ты веришь этому хорьку? — прорычал Стирбьорн, и я перевел взгляд с Павла на него.

— У меня есть острый ножик, который поможет узнать правду, — ответил я, Павел нахмурился и опустил глаза на перевязанную руку.

Стирбьорн рассмеялся, а я повернулся к юноше и вручил ему длинный сверток, обернутый куском шелка, когда-то голубого, но выцветшего на солнце. Он с изумлением взглянул на мой дар, потом взял в руки, ощутил вес, и наконец, удивленно свистнул, когда понял, что это шелк.

— Говорят, его делают черви, — усмехнулся он. — Я видел червей, и они производят только дерьмо, и еще они — хорошая наживка для рыбалки.