Теперь настала моя очередь склонить голову и нахмуриться. Он увидел на моей груди маленький крестик на кожаном ремешке.

— Этот? Я снял его с первого убитого мной воина, — ответил я, и это было правдой, но лишь отчасти, потому что этим воином оказался простой мальчишка. Мне тогда было около пятнадцати.

— А вот другая безделушка — настоящий молот Тора, — добавил я. — А это еще один знак, валькнут, символ Одина.

Касперик нахмурился.

— Говорят, ты окрещен.

Я покачал головой и примирительно улыбнулся, теперь почти наверняка зная, кто донес про нас Каспереку.

— Если твой бог желает избавиться от зла, но не может, значит он не всезнающий и всевидящий, каким полагается быть богу, — сказал я ему. — Если он способен сделать это, но не хочет, то он такой же жалкий, как крыса в бочке. Если же он и способен, и хочет искоренить зло, то откуда оно тогда берется и о чем тогда болтают ваши священники? Если же он не может и не хочет бороться со злом, тогда почему вы называете его богом?

— Итак, — произнес он задумчиво, — Ты поклоняешься Тору? Одину? Или одному из тех грубо вырезанных деревянных идолов, которым поклоняются венды, или тому, с четырьмя лицами? Но это не имеет значения, все они помогут тебе здесь не более, чем тем сорбам, которых я подвесил снаружи в клетках; и как бы ни были умны твои слова, тебе они тоже не помогут.

— Я думаю, те сорбы были добрыми христианами, — ответил я, стараясь рассуждать здраво. — Такими же, как и ты.

— Нет, этот крест достался им от греческого священника, которого они продали в рабство. Затем они потратили все вырученные деньги на выпивку, а потом убили человека. На все воля Господа, если он позволил греческому священнику попасть в рабство.

Я моргнул, словно прозвучал раскат грома, услышанное меня оглушило, как тяжелым молотом Тора. Значит, я прав насчет креста на его шее.

— Этот греческий монах был с белобрысым мальчиком-северянином? — спросил я.

Касперик, раздраженный тем, что наш разговор ушел в сторону, заметался, сбитый с толку, и раздраженно махнул рукой.

— Сорбы продали их обоих другому, похожему на тебя И он ушел вверх по реке.

Вверх по реке. Работорговец, идущий вверх по реке и купивший монаха и мальчика. Мои волосы поднялись дыбом, словно от зимней стужи.

— У того торговца были синие рисунки на лице и борода, как барсучья задница? — продолжал наседать я.

Разговор шел не так, как ему хотелось, будто непослушная собачка упрямилась и не шла к ноге, а Касперик сердился и тянул ее за веревку.

— Да, — прошипел он, — но хватит об этом. Приведи сюда девчонку и покончим с этим, потому что у тебя нет выбора.

Рандр Стерки заполучил монаха и мальчика, и быстрый взгляд по сторонам дал мне понять, что Финн и Воронья Кость тоже это поняли. Итак, оставался лишь Рыжий Ньяль, который после гибели Хленни вел себя странно, его руки начали подрагивать, именно так поступали ульфхеднары, чтобы вызвать кровавое безумие.

— Рыжий Ньяль, — произнес я резко, и он моргнув, встряхнулся, словно собака, вышедшая из воды. Касперик, настороженный и раздраженный как мокрая кошка, поднял руку, и на свет вышли воины, облаченные в кожу и с копьями. Финн, ненавидящий саксов, презрительно скривился.

— Ступай и приведи сюда мазурскую девочку, — сказал я Рыжему Ньялю, тот посмотрел на меня, а затем на Касперика, ухмыльнулся, кивнул и захромал прочь, осторожно ступая на больную ногу. Я уселся на скамью, а Воронья Кость, задрав голову, завертел шеей по сторонам и наконец с любопытством уставился на Касперика.

— Что? — произнес подозрительно нахмурившись Касперик, но Воронья Кость просто пожал плечами.