Его глаза вспыхнули на мгновение, но губы остались тонкими и неподвижными как нить.

— Ты прав в том, что называешь нас «аскоманни», или «ашмен» — мы с севера, и наши копья с ясеневыми древками, — продолжал я, и его лицо словно окаменело. — Но мы не даны и не подчиняемся Синезубому. По крайней мере, мы не из Йомса, где в основном живут венды, которых вообще не стоит брать в расчет. Мы — свеи, среди нас несколько славян с севера и востока, эти земли арабы из Серкланда называют Русью, но вряд ли тебе это известно. Возможно, кто-то из племени дзядошан или ополян могли бы это знать, или даже лупигла, но я делаю скидку на то, что слензане живут западнее и ничего этого не знают.

Конечно, я тоже внимательно слушал и запоминал то, о чем говорилось в Йомсе. На щеках Касперика появилось два красных пятна, призрачные фигуры, стоявшие в полумраке за ним, тоже все слышали и видели, они шумно, со свистом выдохнули при упоминании соперничающих друг с другом племен силезцев.

Касперик с трудом сдерживался, его улыбочка начала дрожать. Он отпил из кубка, чтобы прийти в себя.

— Не имеет значения, кто вы, — произнес он после нервной паузы, пренебрежительно отмахнувшись, — для меня вы все одинаковые — северяне. Имеет значение лишь товар на вашем корабле.

— Теперь я вижу, что ты все же немного и купец, — ответил я, разведя руки, будто извиняясь. — Я предполагаю, что какие-то злые языки пытаются очернить наше доброе имя. У нас нет ничего, кроме полотна, шерсти и пушнины. Ничего такого, на что тебе стоило бы тратить время. К тому же я уже продал эти товары.

— На твоем корабле находится мазурская девушка, — его голос прозвучал как удар хлыста.

Финн зарычал, а у меня перехватило дыхание. Как он узнал? Мысли закружились в голове, как листья, закрученные в вихре джинном.

— Тебя интересуют рабы? Одна рабыня? Она такая худая, а у тебя наверняка найдутся девушки, у которых есть за что подержаться, — ответил я.

— Мне нравятся мазурские девушки, — сказал он, наслаждаясь тем, что застал нас врасплох.

Он сиял, как гладкая от масла греческая борода, и Финн презрительно нахмурился, показывая, насколько ему плевать.

— Мужчине, который привык к слензанским женщинам, она кажется весьма привлекательной, хмыкнул он. — Все они пропахли рыбой, хотя и живут далеко от моря.

На его щеках снова проступили красные пятна, он наклонился вперед, прищурился и сжал ручки сиденья.

— Один из вас зовется Финн, — сказал он. — И этому человеку неведом страх. Проверим, так ли это.

Как он узнал? Подозрение зародилось в моей голове, но Финн изобразил на лице широкую улыбку, чем окончательно сбил меня с толку.

— Эта мазурская девчонка, — сказал я поспешно, прежде чем Финн выдал какое-нибудь ругательство, — не рабыня, а добрые христиане, как я слышал, не порабощают свободных людей.

И я кивнул на крест, висящий на его шее поверх одежды, он склонил голову и нахмурился.

— Этот? Я взял его у одного из сорбов, с которым вел дела. Ты, вероятно, видел тех сорбов — в клетках на столбах. Я верую в Христа, но не так, как те греки, которые твердят, будто Бог живет лишь у них в Константинополе.

Я вздрогнул, меня пробрал озноб, когда он легкомысленно помахал крестом — это был массивный крест, греческий, из гладкого темного дерева, на нем искусно выложен мозаикой распятый Бог, и я видел этот крест раньше, но не на толстой шее Касперика.

— Ты же сам принял Христа, — продолжал он, ухмыляясь, — и я подозреваю, что эта мазурская девчонка — язычница. Так что отдав ее мне, ты не совершишь греха.