Онунд размышлял об этом вслух, хмурясь, после чего Черноглазая снова оказалась в центре внимания.

— Им сказали, чтобы они не боялись и поприветствовали вас, — ее голос прозвучал мягко и тихо, как шелест дождя. — Кто-то убедил их, что либо мы не опасны, либо скоро окажемся таковыми.

— Хейя! — воскликнул Финн, ухватившись за эту мысль. — Тогда это ловушка.

— И ты войдешь в нее, как ребенок? — спросил Онунд, и Финн, ухмыляясь, похлопал его по плечу.

— Ловушка — это когда из нее невозможно выбраться, — сказал он.

— Единственный выход — если остальные придут к нам на помощь, — добавил Воронья Кость. — Что тогда предпринять Онунду, Тролласкегу, Абьорну и другим?

Я посмотрел на него и пожал плечами.

— Думаю, у каждого будет возможность решить самому, но лишь когда корабль с девчонкой на борту благополучно отчалит.

— Но нужно соображать быстро, — многозначительно сказал Финн, обращаясь к Тролласкегу. — Отведи корабль в безопасное место, а потом спасете нас.

Штетено оказался больше деревушки, но меньше города, скопление зловонных бревенчатых избенок с крутыми крышами почти до самой земли. Торговые лавки или мастерские располагались в открытой передней части дома, а спальные места — в закрытой дальней части.

Мостовые из плотно подогнанных, расколотых пополам сосновых стволов вели к жилищам, изобилующими жизнью и запахами; ведущего нас посланника здесь хорошо знали, и люди уходили с его пути, даже те, кто нес тяжелые грузы или перекатывал бочки. Как заметил Финн, в любом торговом городе к северу отсюда такого высокомерного старика, будь он с посохом или без, сразу бы спихнули с мостовой в грязь.

Я лишь смутно осознавал сказанное. Когда мы уходили, она прошептала мне «вернись живым», и моя рука и щека запылали — там, где лежала ее рука и где коснулись ее губы. Заметив это, Финн зарычал, словно сторожевой пес, и покачал головой. И я все еще плыл в глубинах ее черных глаз, пока мы следовали за посланником.

Дома расступались, их становилось все меньше и меньше, пока избы не исчезли совсем. Перед нами стояла крепость, дорога к ней была обозначена столбами с висящими на них клетках, почти во всех находилось что-то высохшее, какая-то почерневшая гниль, бывшая когда-то человеческой плотью. В некоторых клетках, как я заметил, находились еще довольно свежие мертвецы.

На холме высилась добротная крепость, окруженная рвом и стеной, построенная наполовину из камня, наполовину из дерева, русы и славяне называют это «кремлем» или «детинцем», хотя, я думаю, ни русов, ни славян здесь не было. Вендов я тоже здесь не увидел, и мы обменялись многозначительными взглядами, потому что в воротах стояли рослые саксы с бычьими плечами, в кожаных доспехах и с копьями; они смотрели прямо перед собой. Ветер свистел между прутьями клеток, раскачивая их и играючи развевая жидкие остатки волос мертвецов.

Сначала я подумал, что Касперик тоже сакс. В конце концов нас привели в большое помещение, там было дымно, все как в тумане, люди в тусклом свете казались неясными тенями, словно призраки.

В зале было жарко натоплено, тепло исходило от большой глиняной печи, такие я раньше видел в избах Новгорода. Зал освещался обрамленными в железо светильниками, закрепленными на деревянных столбах, большинство из них горели вокруг высокого кресла, где сидел тот самый Касперик.

Он не встал, чтобы поприветствовать нас, что вызвало недовольное ворчание Вороньей Кости; голос молодого Олафа окончательно сломался, и это больше не вызывало наших усмешек. Я, Финн и Рыжий Ньяль привыкли к таким манерам, побывав в Великом городе, но Касперик не был греком, скорее походил на венда.