Но хуже всего то, что я никак не мог вспомнить лицо Торгунны, и как только представлял наши ночные утехи — переплетенные бедра, томное дыхание и мгновения любви, то видел лишь тоненькое, мускулистое тело с резкими чертами лица и огромными и черными глазами.

— Ну, так что? — раздался голос, и призрачный Гестеринг растаял, как утренний туман; я обрадовался, увидев рядом Рыжего Ньяля.

— Что скажешь? — спросил я, и он взглянул на меня серыми, будто стеклянными глазами цвета балтийской зыби.

— Я думаю, нам не выбраться.

— Человеческая жизнь продолжается, пока Скульд, одна из сестер-норн, не отрежет ножницами последнюю нить, — сказал я.

— Да, верно, но лучше искать след, пока он свежий, как говорила моя бабка. Я уже чувствую лезвие ножниц норн и просто хочу сказать тебе и богам, что ни о чем не жалею, я принес клятву побратимам и сделал это по своей воле. И не хочу потом приходить к тебе по ночам в виде драугра и пугать твою семью.

Поначалу я не совсем понял, что он имеет в виду. Он посчитал, что ему суждено умереть из-за моей судьбы, потому что я вручил Одину свою жизнь. Что ж, я проглотил этот яд, хотя должен был его выплюнуть, но тем не менее, тепло поблагодарил Ньяля и добавил, что это лишь моя судьба, умереть должен я, а не он. Может быть, богам будет достаточно одной смерти, я так ему и сказал, просто чтобы увидеть, что он обрадуется как мальчишка, которому пообещали подарить на именины новенький сакс.

— Ну что ж, — ответил он. — Все равно я хотел сказать тебе, что думаю. Тревога грызет сердце, когда человек не может высказать, что у него на уме.

— Твоя бабка была исключительной женщиной, — сказал я, глядя в его вспыхнувшие гордостью глаза.

И все это время я чувствовал у себя за спиной взгляд Эйнара, нашего старого вожака, который выбрал свою судьбу и которого мы проклинали за это, в уверенности, что тогда он вел к гибели все Обетное Братство. И вот уже не в первый раз я понимал, что чувствовал Эйнар Черный.

— Вряд ли я здесь погибну, у меня другая судьба, — насупился Воронья Кость, и я ничуть не удивился, ведь самоуверенность молодости удвоилась, даже учетверилась в необычных разноцветных глазах мальчика-мужа.

— Тогда тебе придется в одиночку спасать Колля, — заявил Финн.

Стирбьорн продолжал принюхиваться и пытался на ощупь определить размеры шишки на лбу.

— Ярл Бранд — хороший человек, — согласился он, — и щедро одаривает браслетами, но должны ли мы последовать за мальчиком, если Орм погибнет и уже не будет в долгу перед Брандом?

Я не сдержался и выплеснул гнев наружу.

— Разве ты не последуешь за мальчиком, чтобы спасти его жизнь? Ведь в том, что его украли, да и в том, что мы оказались в этом дерьме, есть и твоя вина.

Стирбьорн задумался, нахмурился и серьезно сказал:

— Твоя правда, ведь все это произошло из-за моей ссоры с дядей, — признался он, а затем махнул рукой, чтобы отогнать эту мысль. — Но вы не вправе обвинять во всем меня, ведь война — есть война, в конце концов.

— А что касается мальчика, — продолжал он, — если бы за него предложили хорошую награду, я отправился бы за ним. Для тебя его потеря — пятно на репутации, возвращение мальчика вернет дружбу и покровительство ярла, который дал тебе земли и поместье. Хороший повод — слава и дружба могущественных людей, а это уже половина успеха и приведет к тебе новых воинов и корабли, ты это знаешь, ярл Орм. А вторая половина успеха — серебро. В этом деле для меня слишком мало славы, а ярл Бранд — не такая уж и важная фигура для человека моего положения.

Хотя он был молод, самонадеян и глуп, но все равно его высокомерие меня поразило. Я вдруг ясно увидел, словно взглянул в прозрачную воду исландского Сильфра, что Стирбьорн однажды погибнет из-за своего безрассудства, но это случится не здесь.