Хотя он был молод, самонадеян и глуп, но все равно его высокомерие меня поразило. Я вдруг ясно увидел, словно взглянул в прозрачную воду исландского Сильфра, что Стирбьорн однажды погибнет из-за своего безрассудства, но это случится не здесь.

— Так ты не хочешь отсюда выбраться? — криво улыбнулся Финн. — Сейчас я вижу мокрого болтуна, у которого нет чести. Ты сидишь в луже мочи, у тебя на лбу огромная шишка, и за тобой тянется недобрая слава.

Стирбьорн ничего не ответил, а Воронья Кость уставился на него разноцветными глазами.

— Ты обязательно согласишься, если поймешь, что чувствовал этот парень, — произнес он низким голосом, в котором все меньше оставалось от мальчишеского. — Представь, ты оказался вдали от дома, в окружении врагов, в рабстве, избитый, связанный и голодный, и дышать и продолжать жить тебя заставляет лишь это надежда на то, что кто-то обязательно придет и спасет тебя.

Все мы помнили сагу о нелегком детстве Вороньей Кости — о бегстве с родины после смерти его отца. Как он стал рабом в шесть лет, когда убили его воспитателя, а мать стала рабыней в усадьбе Клеркона, как потом ее изнасиловал и забит до смерти Квельдульф. В девять лет я освободил Олафа, и оказался в окружении Обетного Братства, не в самом благоприятном месте для взрослеющего мальчика.

Тогда он посмотрел на меня и поблагодарил за спасение одними глазами. Сейчас, в двенадцать лет, его последний близкий родственник, дядя и наставник Сигурд, тоже мертв, и хотя у Олафа осталось еще несколько сестер и дальних родичей, видеться с ними было еще слишком опасно для него, поэтому он оказался еще более одинок, чем луна. Мне пришло в голову, что одиночество и было той причиной, почему он решил вступить в Обетное Братство, ведь любая семья, тем более находящаяся под покровительством самого Одина, лучше, чем ничего.

— Да, нелегко принять такую горькую судьбу, — согласился Стирбьорн, а затем, просияв, похлопал по плечу Воронью Кость. — Скальды обязательно сложат громкую сагу о спасителях Колля. Ты убедил меня, что в этом деле достаточно славы, и мы обязательно вернем мальчика домой, даже если Орму суждено не выйти отсюда.

— Будь спокоен, так все и будет, — пробормотал я мрачно, а он рассмеялся.

— Мне интересно, куда направляется Рандр Стерки? — нахмурился Финн. — Я думаю, он хочет, чтобы мы пришли к нему, но зачем тогда он убегает?

Из-за того, что у него мало людей, так я решил. Он бы хотел найти местечко, где можно нанять людей в свою команду почти даром, и я был готов поспорить, его экипаж сейчас далеко не полный. Я высказал все это, и Стирбьорн рассмеялся.

— Что ж, — произнес он весело, — а за это вы можете поблагодарить именно меня.

Я промолчал, но у Рыжего Ньяля на любой случай была готова какая-нибудь фраза.

— Ярл несомненно тебя поблагодарит, — заметил он, и мягкость тона лишь усилила ехидство, — жаль, но ты вряд ли выживешь, даже если Касперик освободит нас в обмен на мазурскую девочку. Он оставит тебя в клетке и позабавится с тобой чуть позже.

Ужас отразился на лице Стрирбьорна, представив это, он сглотнул.

Теперь я едва мог разглядеть их лица — словно белые пятна в полутьме, в отблесках тлеющих углей, которые, казалось, светили ярче во тьме, накинувшейся на нас со скоростью Слейпнира, восьминогого жеребца Одина.

— Нет ли у тебя заклинания, чтобы открыть замок, Финн Лошадиная Голова? — проворчал я, раздраженный разговорами о моей судьбе и жизни, обещанной Одину, признаюсь, при этом у меня душа уходила в пятки.

Финн усмехнулся, вытащил черный железный гвоздь и взмахнул им в серой полутьме.

— Я не знаю заклинаний, но владею магией гномов, — сказал он. — Мне понадобятся твои обмотки для ног, Рыжий Ньяль.

Рыжий Ньяль медленно размотал одну ногу.