Никто не произнес ни слова; Финн и Рыжий Ньяль двинулись вперед, как пара борзых, почти шаг в шаг. Сакс Рыжего Ньяля резко блеснул, и один из стражей уже безвольно обвис, он едва успел вздохнуть, как Ньяль перерезал его глотку.

У Финна же вышла заминка. Хотя он и проделывал это раньше, но римский гвоздь все же не назовешь холодным оружием, и Финн полагался больше на силу и точность удара, вонзая его в горло противника, стараясь, чтобы тот не издал ни звука, пока пускал ему кровь.

Но второй страж чуть обернулся, заметив, что с его товарищем что-то не так, движение головы и длинные волосы помешали Финну ударить точно, римский гвоздь вошел в шею не там, где нужно, кровь брызнула Финну прямо в глаза и он, ослепнув на миг и изрыгая проклятия, пока вытирал с глаз кровь, позволил стражу выскользнуть.

Гвоздь со звоном упал на каменный пол, раненый стражник, открывая и закрывая рот, словно выброшенная на сушу рыба, вырвался наружу и заметался под тугими струями дождя, зажимая шею руками, сквозь пальцы бежала кровь. Он не мог кричать, воздух кровавыми пузырями выходил из его разорванного горла, он лишь беспорядочно кружил под дождем. И тут его заметили.

Раздался резкий крик, пронзивший меня, как одна из бело-синих стрел Тора. Финн, все еще ругаясь, подхватил гвоздь и бросился наружу; одним точным ударом он загнал гвоздь в глаз захлебывающегося кровью стражника, и тот наконец-то рухнул, словно срубленный дуб.

Слишком поздно, подумал я, когда раздались тревожные удары железа о железо, слишком поздно…

— Прорвемся! — проревел Финн.

— Бежим к главным воротам! — я услышал свой крик, повторяя это как заклинание, когда мчался сквозь дождь с обнаженным клинком. В такую ночь нападение извне не ожидалось, поэтому главные ворота должны быть открыты, люди входили и выходили в крепость по своим делам.

Нам помог всеобщий переполох. Кто-то упорно бил тревогу, но никто не знал почему, кого надо искать; в этой путанице мы успели пересечь большую часть внутреннего двора крепости, когда я услышал чей-то крик, чтобы затворили ворота. Я развернулся вполоборота, смахивая дождь с глаз и моргая, увидел рядом всех товарищей. Молния, словно огромный папоротник, сине-белой вспышкой расколола тьму, на краткое мгновение мы разглядели друг друга; за молнией последовал грандиозный раскат грома, словно гора обвалилась, в этом грохоте утонули все остальные звуки. Я бежал и жадно хватал воздух открытым ртом.

— Держите Воронью Кость в центре, — проорал я, некогда было объяснять причину — если дело дойдет до боя, он все же слишком юн. Финн занял место с одной стороны от меня, Стирбьорн — с другой, и мы побежали плечом к плечу через грязный двор, шлепая по лужам, я уже слышал скрипы и стоны тяжелых деревянных створок ворот, на которые стражники с усилием налегали плечами.

Мы проскочили мимо них, размахивая оружием направо и налево, они же, безоружные, бросились врассыпную. Стирбьорн вскрикнул, когда кто-то замахнулся на него клинком, он парировал удар, не останавливаясь и не оглядываясь. Крики неслись нам в спину. Стрелы с шелестом проскользнули над головой, одна вонзилась в спину бегущего от нас стражника, тот упал, и Воронья Кость перепрыгнул его.

Миновав ворота, мы помчались по скользкой и неровной деревянной мостовой, за спиной уже тише раздавались выкрики, кто-то собирал воинов для погони. Белая вспышка Тора показала нам мертвеца в качающейся клетке на столбе, пока мы бежали по жуткой улице.

Мы оставили за спиной два перекрестка, при виде нас люди с воплями бросались прочь. На третьей развилке я заорал, чтобы все поворачивали направо — и как мне показалось, я заблудился. Тьма плеснула белым огнем и загрохотала, ветер брызгал дождем прямо на умирающее пламя фонаря, который отчаянно раскачивался и гремел.

Я понятия не имел, куда идти, и остановился в переулке, соскользнув с мостовой в грязь, остальные тревожно заглядывали мне в лицо.