— У меня это получилось, потому что сейчас Вальпургиева ночь, — произнес он, — когда завеса между мирами совсем тонкая.

Эта ночь наступает в канун мая, когда начинается Великий гон, а Эймутур, одинокий месяц, замедляет стремительный бег. Мне так захотелось очутиться дома...

— Грядут потери, — сказал Вуокко. — Еще более тяжелые. Скоро Один примет жертву.

Я хотел оказаться дома, более чем когда либо, хотел что-то спросить у Морского финна, который, как я знал, может путешествовать между мирами, он наверняка видел мою смерть, и я хотел передать с ним весточку, произнести последние слова о любви и дружбе. Но как только я открыл рот, он ударил в барабан и продолжал бить, и этот грохот наполнил все вокруг, а он все стучал и стучал…

Кровь стучала в ушах, каждый вздох отдавался болью в груди, меня стошнило; глотка горела огнем, нос пульсировал болью. В горле чувствовался железный привкус крови. Оспак пристально смотрел на меня, пока не убедился, что я очнулся, перестал надавливать мне на грудь, затем поднялся на ноги, я услышал хруст его коленей.

— Дурная привычка, — произнес он, — вытаскивать человека из воды, когда он почти утонул.

Черноглазая, словно сердитая мокрая кошка, хмуро взглянула сначала на него, а затем и на меня.

— Что же, постараюсь больше не тонуть, — сумел прохрипеть я в ответ, он рассмеялся и получил пощечину от Черноглазой, когда протянул грязную руку к моему носу.

— Похоже, твой нос проклят, — сказал он и слегка наклонил голову. — Он выглядит прямо, это если я смотрю отсюда. Но все же еще больше скривился.

Если я и испытывал боль, то это беспокоило меня меньше, чем мысли о случившимся. Я подумал, что Оспак погиб, свалившись за борт, и я сказал ему об этом, пока Черноглазая суетилась рядом.

— Я тоже так думал, когда пошел ко дну, — произнес он мрачно и показал мне черно-синюю рану на плече. — Веревка сначала чуть меня не убила, а потом спасла.

— Тогда тебя следует поблагодарить дважды, за то, что вытащил и меня.

Он усмехнулся.

— Не меня. Девчонку.

Я взглянул на нее, и девушка улыбнулась.

— Я сам хотел тебя спасти, — сказал я, и она уставилась на меня черными блестящими глазами.

Мне пришло в голову, что мы остались в живых только втроем. Мы насквозь провоняли черной болотной грязью, сидя на пропитанной влагой земле, перед нами стеной поднимался тростник, словно вздыбленная щетина на кабаньей морде.

— Где остальные? — спросил я, скривившись от боли, и кое-как поднялся на ноги.

Я ощутил усталость глубоко в костях, в голове стучало, грудь сдавило, лицо онемело так, что я его не чувствовал. Мы находились на суше, хотя земля под ногами была нетвердой, но все же здесь мы были в безопасности, особенно после бешеной реки. Воздух наполняла свежесть, буря наконец-то выдохлась, словно запуталась и распалась в ветвях и листьях кустов и деревьев. Где-то рядом прокричала невидимая птица.

— Где-то ниже по течению, — ответил Оспак, пожав плечами, — если они еще живы. Ты, я и девушка, мы запутались в одной веревке, вот что странно. Думаю, норны сплели ее не зря.

— Что ж, — сказал я медленно, словно налегал на тяжелый плуг, — нам нужно искать наш лагерь, если, конечно, он существует.

Я стоял покачиваясь. Черноглазая выпрямилась, отжала и поправила мокрые юбки и наклонилась за каким-то предметом, лежащим рядом со мной. Это оказался мой меч в ножнах, на навершии рукояти отсутствовало несколько серебряных украшений.

— Я вытащила тебя на берег вместе с ним, — сказала она тихо.