Собака, низко опустив вытянутую голову, бежала принюхиваясь, словно шла по следу, и отозвалась хриплым лаем, когда мы оказались в центре круга из повозок. В свете костров ее тело казалось отлитым из червонного золота. Пес уставился на вышедших из воды уток, и Ютос рассмеялся.

— Дом, — произнес он, и мы не могли с ним не согласиться.

Мы подошли к огню, запах дыма костра показался мне пьянящим, как ладан, а его тепло напомнило, насколько мы промокли и замерзли.

Люди вокруг засуетились, нам дали одеяла, чтобы мы сняли мокрую одежду и завернулись в них, как мы из вежливости и поступили, затем нас усадили под куполообразный навес из грубой ткани. Одна женщина улыбалась и кивала, что-то тихо повторяя, но я ее не понимал. Она разбила яйца в котел, помешала бульон с ячменем и мясом, наполнила чашки и протянула нам. Я жадно ел, макая в бульон большие куски хлеба.

Насытившись и довольные, мы откинулись на спины.

— Хвала Богам, — выдохнул Оспак, и этим все сказал.

Лагерь, несмотря на поздний вечер, продолжал жить размеренной жизнью, солнце уже опустилось за окружающие лагерь деревья; Черноглазая свернулась калачиком и уснула рядом с собакой на большом буковом стволе, лежащем близ огня. Утки цепочкой осторожно проковыляли обратно к запруде.

Люди проходили мимо и бросали на нас любопытные взгляды, но никто не беспокоил. Оспак клевал носом в полудреме; наша одежда сушилась на ветвях. Подошла женщина, с любопытством посмотрела на мою рубаху, ткнула пальцем в дырку и потрогала ткань. А затем достала иголку и нитку.

Ютос, присев на корточках напротив, вырвал меня из полусонного состояния.

— Мне сообщили о людях вроде тебя, они недалеко. Час езды верхом, возможно больше. Они на берегу реки, их лодка сильно разбита.

Похоже, это Финн и остальные, и мне захотелось узнать подробности. Ютос пожал плечами.

— Их достаточно много, чтобы мои охотники не рискнули подойти ближе, — ответил он с ухмылкой. — Слишком много вооруженных всадников рыскает по округе. Что-то их всех встревожило.

Он произнес это, давая мне понять, что догадывается — именно мы и есть причина, но тем не менее, мы по-прежнему дружески разговаривали до тех пор, пока тени не удлинились, наша одежда не высохла, и мы переоделись.

Как оказалось, мы повстречали мадьярский торговый караван, они направлялись по старой Янтарной дороге, которая начиналась с севера и вела в земли лангобардов, и затем дальше на юг к старому Риму.

— Сейчас все иначе, — объяснил Ютос. — Мы торгуем янтарем в Булгаре и других странах, а они уже продают его в Великом городе, где сейчас вся власть и деньги.

— Я думаю, что в старый Рим со временем вернется власть и золото, — ответил я, показывая, что тоже смыслю кое-что в торговле, — ведь сейчас король саксов Оттон объявил себя императором, как и его отец, носивший такое же имя.

Ютос сплюнул в огонь, так что угольки зашипели.

— Лучше не упоминать Оттона при моем отце, — мрачно произнес он. — Наш фейдель — Геза, который преломил хлеб-соль с саксами и ромеями, чтобы заключить мир. Ему пришлось креститься самому и крестить все свое семейство, и он принял к себе монаха по имени Бруно, но дружить с саксами оказалось не так легко, как сидеть в кругу Семерых.

Я знал что слово «фейдель» означает что-то типа князя, и слышал, что Гезе пришлось принять учение Христа, чтобы договориться с Великим городом и Оттоном. Конечно, Геза мало смыслил в вопросах веры и принял Христа скорее из соображений выгоды — другие правители поступали так же, ведь Белый Христос благоволил королям. Я и так сказал слишком много. Ютос усмехнулся.