— Я не знаю, как поступить, — ответила она. — Я далеко от своего племени и не могу вернуться к отцу, потому что из-за этого может начаться кровавая война. Я из племени мазуров, и если мне суждено выйти замуж, то не хотелось бы делать это в стране льдов.

Она замолчала и серьезно взглянула мне в лицо, ее глаза были влажными, как у лани.

— У меня будет ребенок, — уверенно сказала она, и я почувствовал мурашки по коже, так было всегда, когда меня касалась магия сейдра. — У меня будет сын, и думаю, мне лучше пойти с тобой.

Она вздрогнула.

— Исландия, — произнесла она. — Страна, где все изо льда.

Я рассмеялся, больше от облегчения, ведь мы отошли от темы, которую обсуждали только что.

— Там не все изо льда, — объяснил я ей. — И я не из Исландии. Онунд оттуда.

— Ты все равно оттуда, где холодно, — пробормотала она, крепче прижимаясь ко мне. — Где-то далеко, на краю мира.

Я покрепче обнял ее.

— Но Исландия — это не край мира, — начал я неторопливо. — Она рядом с центром. К северу от нее находится водоворот. Взгляни на эту звезду.

Я показал ей яркую Северную звезду, и она уставилась на нее, прищурившись.

— Что такое водоворот?

Я объяснил. Это место, где две сестры-великанши, Фенья и Менья, вращают жернова мельницы Гротте. Они плыли на корабле, и добыли столько соли, что корабль затонул, а они все продолжают молоть соль. Именно поэтому море такое соленое. Водоворот — это большая воронка, он образовался из-за того, что великанши все еще крутят жернова под толщей волн.

Уже в полудреме она засмеялась.

— Хорошая сказка. Последователи Белого Христа сказали бы, что центр мира в Иерусалиме — там, где их бога прибили к деревянным брускам.

— А во что веришь ты? — спросил я, но ответа не последовало — она уже заснула.

Ее дыхание стало медленным и ровным, и я задавался вопросом, позволят ли мне боги вернуться вместе с ней в Гестеринг. Иначе зачем о ней сказал барабан Морского финна? Ведь сейчас, когда на нас охотятся, невозможно пересечь земли полян и добраться до ее племени.

И конечно же, боги смеялись над нами, пока мы спали, и продолжали смеяться, когда поднялось солнце, огромное, цвета красного золота; мы проснулись, оделись и вернулись к остальным, и я приготовился терпеть насмешки и ухмылки от Оспака и Вороньей Кости.

Мне показалось, я уже расслышал кудахтанье богов, когда заметил Воронью Кость, он настороженно поднялся на ноги, словно увидел драугра, но смотрел совсем не на нас, а уставился на старика, ковыляющего нетвердой походкой, как всегда в сопровождении двух стражей, рядом с ними шагал Ютос.

Поначалу я подумал, что Воронья Кость рассматривает старика и поражен его видом, потому что изуродованное лицо Бокени не могло оставить человека равнодушным, и я рассмеялся, когда подошел к Олафу.

— Он даже наполовину не такой суровый, каким кажется, — сказал я. — И я бы не стал так пристально пялиться на лицо старика.

Воронья Кость взглянул на меня, потом опять уставился на старика, который направлялся к нам.

— Нос, — произнес Воронья Кость, и я повернулся к старику.

Моя челюсть отвисла, смех богов прозвучал карканьем потревоженных воронов.

Старик подошел к нам во всем великолепии — облаченный в парчу, на ногах — красные кожаные сапоги для верховой езды, на поясе — тонкая сабля искусной работы. На шее уже красовалась гривна с головами птиц на концах, таким образом он показал нам, что обмен состоялся.

Но последним украшением был предмет, который поразил тех, кто знал, что это. На его лице был нос, он был хорошо заметен, словно флаг. Этот нос держался при помощи голубых шелковых лент, повязанных так, чтобы оставить открытыми места, где раньше были уши.