Затем он уставился на Воронью Кость. Любопытный мальчишка напросился со мной, потому что никогда не видел мадьяр. Мысли замелькали на удивленном лице Ютоса, словно гончие за зайцем, потому что он слышал невероятные истории об Обетном Братстве и странном мальчике с разноцветными глазами, который вдруг запросто подошел к его костру.

С украшенной птичьими головами гривной он отправился к своему отцу, мы остались у костра, вьющегося невидимым дымом, слушая перебранку женщин и собачий лай; все эти звуки успокаивающе накрывали меня теплым плащом. Я отправил припасы побратимам с ночным караваном, так что я остался доволен торговлей.

Позже, в ночной тьме, мы отошли от остальных — туда, где мерцала водная гладь запруды, и Черноглазая меня оседлала. Мы двигались в одном ритме, над нами шелестела крона бука, неподалеку раздавались приглушенный смех и стоны — мы были там не одни.

Никаких разговоров о любви: мы говорили совсем мало, она едва слышно шептала нежные слова на своем языке, мы почти не целовались и не обнимали друг друга, но двигались так, словно хорошо знали друг друга и ни в чем другом нет нужды; казалось, мое сердце стало огромным, поднялось и пульсировало в глотке, и вот-вот лопнет. И я знал, что она чувствует то же самое.

Она была белокожая и тоненькая, словно фигурка, вырезанная из дерева, окутанная тенями, от нее веяло теплым дымом костра и ароматами душистых трав, и нам не хватило бы и самой длинной ночи. Когда рассвет посеребрил край неба, я лежал на спине, ощущая на груди ее легкое дыхание, она прижалась ко мне, укрытая тем же плащом.

— Как ты собираешься со мной поступить? — спросила она.

— Дай мне подумать.

Она стукнула меня по груди, словно птица затрепетала крылом, и я рассмеялся.

— Ты отвезешь меня к отцу?

— Разве сейчас это так важно? — спросил я, она рассердилась и снова меня стукнула, но теперь это был удар маленького и твердого как орех кулака, я поморщился.

— Ты и правда так думаешь? — спросила она, ее большие, круглые глаза блеснули в темноте.

Одни лишь ее глаза заставили меня почувствовать себя неловко, и я помотал головой.

— Если ты не намерен вернуть меня отцу, — продолжала она медленно и тихо, — тогда почему я здесь, с тобой?

Я объяснил ей, что барабан Морского финна велел мне взять ее с собой. Она замолчала, размышляя.

— А он не велел привести меня в твой дом, после того как ты найдешь мальчика с волосами цвета льда?

Я заморгал, подумав о Торгунне и о том, что она скажет о второй женщине, о другой жене, и растерялся, пытаясь это представить, если придется жениться на Черноглазой. Я все еще размышлял над ответом, когда она вздрогнула.

— Я не выйду за тебя замуж, — сказала она.

— Почему? — спросил я, задаваясь вопросом, умеет ли она читать мысли.

Она на мгновение подняла голову и кивком указала на водную гладь запруды, где селезень, сияющий зеленью и пурпуром, будто драгоценный камень, с тихим всплеском скользнул в воду.

— Вот почему, — ответила она. Селезень достиг ближайшей утки и взобрался на нее, так порочно и грубо, что она наполовину погрузилась в воду и жалобно вскрикнула.

— Вот судьба таких как я, — сказала она. — И не имеет значения, кто я сейчас. Странная женщина в чужом доме, среди других женщин. Все мужчины будут пытаться взобраться на меня, а женщины за это выщиплют мне перышки.

Наполовину уязвленный ее словами, а она была права, я прорычал невнятные угрозы тем, кто захочет сделать с ней что-то подобное, но она снова положила голову мне на грудь и улыбнулась.

— Я не знаю, как поступить, — ответила она.