Послышались ругательства и проклятия. Не обращая на это внимания, Стирбьорн поднял свою находку и протянул Онунду; это оказалась деревянная голова лося.

— Это твое, — сказал он. — Все, что осталось от корабля.

— Корабль — как эта резная фигура, — согласился Онунд, печальный, как мокрая собака. — С ним покончено.

Не было ясно и без лишних слов — гордый изгиб носа переломился, вода пенилась и плескалась над шпангоутами по всей длине корабля. Выбеленная ветрами носовая фигура тоже получила повреждения, но змей еще рычал, хотя часть зубов была сломана, а голова еле держалась на расщепленной шее.

— Мы могли бы вырезать новые доски, — рассуждал Тролласкег, отчаянно глядя на Воронью Кость, ища у того поддержку, но даже Олаф в свои двенадцать лет понимал, что нам не удастся восстановить его замечательный корабль.

— «Короткий змей» достойно принял бой против этого бревна, — тихо произнес Воронья Кость.

Абьорн взял у Онунда резную голову сохатого.

— Прикрепите ее к древку копья, — сказал я. — Мы все еще живы и сильны. Разведите костры в ямах, чтобы их не было заметно, мадьяры вполне дружелюбны, но враги продолжают за нами охотиться. Я возьму полдюжины воинов, чтобы перенести припасы. Финн, ты остаешься здесь за главного. Я вернусь в лагерь мадьяр и переночую там, мне нужно заняться торговлей.

На лицах побратимов отразилось недоумение, но никто не возражал. Абьорн кивнул и ушел распорядиться, вручив голову сохатого Онунду, тот хмыкнул и проковылял на возвышение, видимое из лагеря, чтобы водрузить там носовую фигуру на древке копья. Воронья Кость и Тролласкег стояли, словно два столпа, исполненные страдания, и с горечью смотрели на корабль.

— Снимите с корабля все, что нам еще может пригодится, — сказал я, зная, что мой голос для них прозвучал будто карканье ворона, они еще не понимали что это сделала всего лишь река. — А затем столкните корабль обратно, пусть его забирает река. Если повезет, течение прибьет его к противоположному берегу, саксы увидят разбитый корабль и подумают, что все мы погибли.

Я отыскал свой морской сундук, на нем сидел Рыжий Ньяль вместе с Финнлейтом и Мурроу. Все ирландцы обрадовались, услышав, что Оспак жив. Подошли Алеша, Кьялбьорн Рог и остальные, чтобы собственными глазами увидеть чудесное возвращение ярла Орма и узнать о судьбе Оспака. Я заметил, что никто не поинтересовался, жива ли Черноглазая.

Я порылся в сундуке и достал свои последние богатства — пригоршню рубленого серебра и три браслета, один — уже изрубленный почти полностью.

Но больше всего меня волновала гривна, наконец я отыскал ее, она тускло блеснула в угасающем свете уже ушедшего дня. Ирландцы замерли и уставились на гривну с жадностью сорок. Вещица и впрямь великолепная, я бережно хранил это старинное украшение из кургана Аттилы.

Хотя эта гривна была не такой ценной, как гривна ярла, что я сейчас носил на шее — с драконьими головами на концах, кое-где в зазубринах, но это было ценное украшение из золота и сплава, который греки называют «электрум», на концах гривны красовались птичьи головы. Именно эту гривну я вспомнил, когда увидел птиц на застежках плаща старика.

Глаза Ютоса расширились от удивления, когда мы вернулись обратно в лагерь и я показал, что у меня есть на обмен. Он поворачивал и крутил в руках гривну, огонь костра бросал блики на поверхность металла; мадьяры столпились вокруг, чтобы рассмотреть и полюбоваться чудесной вещью. Они указывали на птичьи головы и повторяли со страхом и удивлением: «турул». Как оказалось, мадьяры почитали эту птицу.

Ютос захотел узнать, как эта вещь ко мне попала, и я рассказал ему правду, ведь он уже понял, что имеет дело не с простым торговцем с севера. Эту вещь я взял из сокровищницы Аттилы, я так и сказал ему, и наблюдал, как его зрачки расширились, а глаза стали черными, как старый лед, потому что мадьяры боготворили Аттилу.