— Истории, записывают, — продолжал Рыжий Ньяль, и побратимы приготовились слушать, ведь Рыжий Ньяль рассказывал сказки не хуже Арнкеля.

— Ты утверждаешь, — отозвался Абьорн, медленно и тщательно взвешивая слова, будто впервые пробовал блюдо и оценивал его на вкус, — что правдивы лишь те истории, которые еще не записаны?

Рыжий Ньяль насупился.

— Если ты решил посмеяться надо мной, Абьорн, я этого не потерплю. Не хвали человека за ум, а лучше смотри в оба за его остроумием, как говорила моя бабка.

Абьорн поднял ладони и помотал головой в знак примирения. Финн усмехнулся.

— Спроси Воронью Кость. Мальчик знает толк в историях.

Укрывшись шкурой белого волка, Воронья Кость и наблюдал за пламенем. Когда все посмотрели на него, он словно почувствовал взгляды и выпятил подбородок.

— Когда вы слушаете чью-то историю, вы видите перед собой рассказчика и можете понять что это за человек. Но когда вы читаете ту же историю, вы не знаете того, кто ее написал, и поэтому нельзя сказать, правдива ли она.

Рыжий Ньяль выразил согласие неистовым ревом, а Финн опять усмехнулся, покачав головой в притворной скорби.

— Среди нас полно таких, — заявил он, — которые не могут прочесть ничего, даже руны, куда им до записанных историй?

— Как ты не поймёшь! — разошелся Рыжий Ньяль. — В этих историях есть волшебство, магия, и если хотите измерить ее, вспомните слова Вороньей Кости.

Финн поджал губы — он помнил, как мальчишка однажды рассказал историю и спас нас от неминуемой казни. Он признал это, улыбнувшись Вороньей Кости, и обращаясь и к нему, и к остальным, произнес:

— Возможно, конунг рассказчиков сделает нам одолжение и расскажет, что ему сейчас пригрезилось?

Воронья Кость моргнул разноцветными глазами, оторвав взгляд от пламени, и оглядел всех собравшихся у костра.

— Это не очередная сказка или притча. Я просто вспомнил кита, на которого мы однажды наткнулись.

Старая команда «Короткого змея» зашумела, вспоминая вместе с ним. Это произошло, когда они пристали на ночь к пустынному галечному пляжу, где обнаружили китенка, недавно выбросившегося на берег. Им было все равно, кому принадлежит этот берег, и они разделали еще живого кита, вырезая толстые и жирные куски мяса, словно кубики дерна. Они поужинали тогда как короли, перемазавшись в крови и жире.

Побратимы вспомнили о доме, о северных водах и серой гальке, их лица ненадолго просияли. По причинам, ведомым только Одину, я вспомнил о тушеных овощах и капусте, готовящихся на очаге в длинном доме Гестеринга. Тут же в мыслях появилась пузатая Торгунна, она выплеснула вонючую воду от кипячения детских одежек, и эта вода давала жизнь всему, что не было вытоптано и сожжено, когда Гестеринг превратился в груду тлеющих углей.

Уддольф разрушил эти яркие воспоминания, когда попросил побратимов помочь поднять тело Арнкеля. Ближайшие товарищи пошли с ним, и вот, наконец, все мы стояли над могильным холмом. Я, как годи, положил в его могилу последний из оставшихся браслетов, во славу его деяний, ведь он прошел с нами весь нелегкий путь, и его смерть оказалась для нас потерей.

Нас накрыл плащ воспоминаний о доме, Онунд пустил слезу, и когда его спросили почему, он ответил, что вспомнил дом, черный песок и молочно-белое море. Никто не смеялся над ним, все мы выглядели жалкими в своих мечтах.

Тем не менее, мое внимание привлекли двое. Одна из них — Черноглазая, девочка вглядывалась во тьму, обступившую пламя костра, пока мужчины вздыхали и делились друг с другом мечтами о доме; при взгляде на нее мне вдруг пришла мысль: какую тоску и муки она испытывала все это время, никогда не надоедая нытьем и хныканьем.

Вторая же — резная голова лося. Насаженная на древко копья, она отсвечивала в отблесках пламени.