— Он отдал нас ярлу Орму, продолжал он упрямо. — Ведь ярл Бранд почти что брат ярлу Орму.

— Он оставил вас здесь на время, а не отдал, — ответил я мягко, словно заклинатель лошадей, не желая его обидеть.

— Все равно, — настаивал Абьорн, выпятив подбородок. — Мы все хотели спросить твоего согласия — Ровальд, Рорик Стари, Кьялбьорн Рог, Миркьяртан, Уддольф и я.

Он называл имена, воины решительно шагали вперед, словно из-под их ног вдруг покатились камни.

— Это глупо, — сказал Финн, прервав свежевание лошади. — Бранд будет в ярости, узнав об этом, а еще разозлится на ярла Орма за то, что он принял вашу клятву. А если они поссорятся, что тогда? За кого тогда ты будешь сражаться?

— Мы перейдем эту реку, когда достигнем ее, — упрямо ответил Абьорн. Финн взмахнул руками, сгусток жира соскользнул с лезвия сакса и упал на землю.

Я понимал, почему они хотят принести клятву Одину. Они нуждались в этом. Они знали, что Один благоволит Обетному Братству, он простирает свою длань над побратимами и теми, кто следует за нами, и если они примут клятву, Одноглазый защитит и их.

Я кивнул, и они, спотыкаясь, словно хромые жеребята, начали повторять за мной слова клятвы. Пахло свежей кровью, в их глазах я увидел неистовый блеск.

«Мы клянемся быть братьями друг другу на кости, крови и железе. Гунгниром, копьем Одина, мы клянемся — да падет на нас его проклятие во всех Девяти мирах и за их пределами, если нарушим эту клятву».

Закончив с этим, мы собрали мясо, оставив птицам голову лошади на камне, и спустились на тропу и поспешили догнать остальных.

Абьорн и новые побратимы выглядели довольными, оживленно разговаривая друг с другом, с Ботольвом и даже с Токи, на которого они раньше не обращали внимания, он ведь был просто тощим мальчишкой-трэллем. Они радовались, а я опечалился, потому что знал, как привлекает Одноглазого запах крови и железа и что он не спешит выполнять счастливые чаяния людей.

Часом позже нас настиг берсерк.

Я ничего не видел и не слышал, уперев плечо в задний борт последней повозки, все мое внимание привлекло левое заднее колесо, застрявшее в яме, у нас не было времени выгружать поклажу из повозки, чтобы облегчить ее, и загружать все обратно. Колонна продолжала двигаться дальше, исчезая из виду за поворотом впереди.

Итак, мы с Ботольвом изо всех сил толкали сзади, Финн и Курица уперлись в передние колеса, а маленький Токи кнутом пытался заставить изнуренных лошадей вытащить повозку. Где-то впереди за поворотом остальные медленно продвигались вперед.

— Огрей их как следует хлыстом! — проорал Финн.

— Мерзкая тропа слишком тяжела для повозки, — проворчал Ботольв, и он был прав.

Я с трудом дышал и не мог произнести ни слова.

Затем раздался высокий, пронзительный крик Токи, мы остановились, вытирая пот и тяжело дыша. Обернувшись, мы увидели четырех воинов, внезапно появившихся из-за поворота позади. Трудно сказать, кто удивился больше.

— Ятра Одина…

Финн нашарил в повозке клинок, Ботольв вытащил топор, их оружие лежало рядом, но у меня на поясе болтался лишь короткий сакс. Курица, который хвастался, что был на родине охотником, не растерялся и доказал, что он тоже воин.

Три воина были в простой льняной одежде, с копьями, топорами и при щитах, плечи четвертого, здорового как бык, покрывала огромная, мокрая от дождя медвежья шкура. Он обернулся и подал какой-то знак; один из воинов побежал обратно, но Курица, взобравшись на колесо и балансируя на нем, выстрелил из лука, бегущий воин вскрикнул и рухнул ничком.

Берсерк зарычал, подбросил щит, поймал его одной рукой за край, и закрутив, запустил в нашу сторону, как деревянную тарелку, которую женщина бросает в качестве последнего довода. Курица прикладывал к тетиве вторую стрелу и не видел броска, щит врезался ему в грудь и скинул с колеса, но при этом Курица не издал ни звука.