— Это правда? — спросил Бьяльфи, остальные зашушукались и притихли.

— Это правда, костоправ, — ответил Алеша, — я сам видел. Перун похож на твоего Тора, словно брат-близнец. Однажды я наблюдал, как один конный дружинник попал в осеннюю грозу, это было близ Господина Великого Новгорода. Гордый и смелый воин в великолепных доспехах — в железе и меди, беззаботно поскакал сквозь грозу, держа длинное копье наконечником кверху. И тут — яркая вспышка, и Перун ударил его своим огненным топором. От него ничего не осталось, кроме покореженного железа и черноты углей. Лошадь вывернуло наизнанку, а летом в лесу мы нашли его сапог. Он болтался на ветке березы, где-то в центре дерева.

Еще одна молния прорезала небосвод, явив на миг белые зубы слушателей, грохнул гром, все поневоле опустили плечи и съежились, те, у кого рядом лежало боевое снаряжение и оружие, отодвинулись подальше.

В конце концов, гроза устало поворчав, утихла, я собрался подремать и лежал, слушая шелест и бульканье воды, в уютном полумраке от угасающих углей. Воины укутались в плащи и улеглись, приняв причудливые позы, приткнувшись возле рундуков и весел, забившись по углам; они спали, где было удобно, или просто там, где их сморил сон после тяжелого дня. Они храпели, посвистывали и что-то бормотали, и все это действовало на меня успокаивающе, как и тепло от гаснущих углей.

Я заметил Финнлейта, он стоял на страже, его неясный силуэт слегка сдвинулся во тьме, на фоне слабых кроваво-красных отблесков от угольков. Он сел и поник, словно мешок с зерном, и я понял, что он уснул. И это меня разозлило, ведь я только что устроился поудобней, наслаждаясь теплом углей, храпом воинов и тихим журчанием реки, почти успокоившейся после грозы. Мне пришлось сделать немалое усилие, чтобы подняться и растолкать его ирландскую задницу.

Где-то завыл волк, резко и тоскливо, его вой пронзил ночную тьму словно костяная игла, и я с трудом, ворча, поднялся, сбросив плащ, вздрогнув от ночной прохлады, и замер в оцепенении, по коже пробежал мороз.

Сначала мне показалось, что к кораблю тихо и медленно ковыляет тощий медведь, они встречались довольно часто по торговым путям в Гардарике — бродили в поисках пищи после зимней спячки. Затем я понял, что к кораблю медленно и бесшумно подкрадывается человек: лунный свет отразился на обнаженном клинке в его руке.

Я уже почти закричал, но потом подумал, что это может быть один из наших, кто решил попытать удачу с Черноглазой, пока ее охранник уснул, но этот человек двигался с берега, а обнаженный клинок ясно давал понять его намерения.

Я двигался очень медленно, шагая с пятки на носок, как научил старый годи Нос-Мешком, осторожно ступая между спящими фигурами и уложенными веслами; наконец, я добрался до Финнлейта. За его спиной нечеткая фигура на миг замерла, а затем продолжила движение.

Я вырвал топор из руки Финнлейта и метнул его, так что ирландец вздрогнул и с криком проснулся. Тяжелый бородатый топор с длинной рукоятью рассек воздух, послышался возглас падающего противника; я бросился к нему в надежде, что удар по меньшей мере его оглушил, а Финнлейт с проклятиями последовал за мной.

Я приземлился на спину упавшего, вышибив воздух из его груди, просунул одну руку под его шею, другую упер в плечи, задирая его подбородок вверх, пока не затрещали шейные позвонки. Он дергался и вырывался, а я заметил, что он еще сжимает длинный нож, блестящий, словно волчий клык в призрачном лунном свете.

Противник выдохнул, когда я ухватил его за руку, попытался полоснуть меня ножом, и мы покатились, я старался обезоружить его, но пропустил удар локтем в нос — боль окатила красной волной.

Враг отчаянно боролся, и в водовороте травы и ломающихся веток мир для меня уменьшился до вони пота, страха и запаха влажной земли. Я услышал крики позади, почувствовал, что кто-то ударил моего противника, и тот разом обмяк.