— Так едем? — бухнул, как кулем о лед, Арсений. — Или нет?

— Едем, — взял в руку рюмку с водкой я. — Счастье такая штука, которую игнорировать никак нельзя. Оно ведь, как тот Мороз Иванович, тоже может обидеться и начать игнорировать меня.

— Хорошо сказал, — заметила Марфа. — Время есть, сидим, выпиваем, закусываем. Последнее — обязательно, чтобы нас сильно не развезло, все же три часа на машине трястись.

— В смысле? — тряхнул головой я. — Время есть, хоть ехать три часа?

— Так ларь непростой, — пояснила Марфа. — Понимать должен. Он в руки дастся только тогда, когда часы в новогоднюю ночь двенадцать пробьют, не раньше. И не позже, у тебя от силы час будет на все про все. А то и меньше. Я просто точно не знаю. Может, вообще минут пять, как в той песне.

— Там про «до», а не про «после», — хмуро сообщил ведьме я и немедленно выпил.

Ничего меня в машине и не развезло. Меня в ней разморило, а это немного другое. Причем настолько, что после того, как я в нее сел, немедленно уснул, не обращая внимания на шуточки как всегда прелестной Васьки о том, что она меня ведь и в Петербург может отвезти. Можно подумать, что меня городом на Неве испугаешь, особенно после пары телефонных разговоров, в которых мне пришлось объяснять, почему я буду отсутствовать за семейным столом во время боя курантов.

Само собой, ничего такого не случилось, и после пробуждения я увидел не шпиль Петропавловки, а суровый заснеженный лес, обступивший машину со всех сторон.

— Все, дальше на своих двоих, — бодро заявила Марфа. — Валенки в багажнике.

— Валенки? — поморщилась Стелла.

— И носки шерстяные, — подтвердила глава ковена. — Нет, ты, если хочешь, можешь идти в своих… Этих… Как твоя обувь называется вообще? Это же даже не сапоги, а какое-то недоразумение. Так вот — тебя не жалко. А Хранителя — очень. Плюс если он по моей милости одно место себе отморозит, то может затаить злобу, а мне это ни к чему.

— А тулупа нет? — глянул я в окно машины. — Сдается мне, там температура стоит сильно ниже нуля.

— Тулупа нет, — открыла дверь Марфа. — Жилетка вроде есть какая-то. Если желаешь — бери.

Предчувствия меня не обманули, мороз стоял изрядный. Это в Москве зимы нет, там везде трубы с горячей водой под землей протянуты, автомобили пыхтят выхлопными газами и прочие блага цивилизации градус нагоняют, потому хорошо в относительно легкой одежде бегать. А тут все как при пращурах в это время года было — колотун такой, что зубы пляшут, небо черно-синее и елки в снегу.

Так что я и жилетку вязаную на себя натянул, и треух замызганный, невесть откуда в багажнике взявшийся, на голову нахлобучил. Ну да, выгляжу смешно, зато уши в тепле.

— Апчхи! — оглушительно чихнул кто-то рядом с нами, да так, что с лап ближайшей елки снег вниз упал. — Ох, напасть!

Оказалось — Лесной Хозяин. Причем он, как и я, тоже выглядел французом под Москвой зимой 1812 года — драная шапка, перетянутая женским пестрым платком, не менее ветхая шубейка, из-под которой виднелась синяя олимпийка. Завершали ансамбль ватные штаны, дырявые детские варежки и раздолбанные в хлам валенки. Причем с галошами.

— Подсуропила ты мне, ведьма, докуку, — ворчливо сообщил он Марфе.