Хромов помолчал, собираясь с духом, потер ладонями щеки, пытливо глянул в глаза Мезенову, опасливо покосился на Чернухо, замершего у печи с поленом в руке.

— Это не первая моя стройка и, надеюсь, не последняя. Я хочу сказать о строительстве нефтепровода. Как вы знаете, стройка фактически заморожена. Причин много... Тайфун, отсутствие своевременной проектной документации, плохое снабжение...

— Во! — не удержался Чернухо. — Молодец, Славик! Самокритика — первое дело.

— Подожди, Кузьма, что-то ты раскудахтался не ко времени, — пробурчал Хромов. — Самокритика хороша, когда критики маловато. А у нас этого добра хватает. Успевай только поворачиваться.

— И успеваете? — улыбнулся Мезенов.

— Когда как. Так вот... Не знаю, какие выводы сделаны вами, да и не мое это дело... Я здесь работаю два года, и у меня своих выводов предостаточно. Скажу прямо — Панюшкин не подходит для должности, которую занимает. Здесь не подмосковная стройка, здесь нужен человек иного склада... Иного возраста. — Хромов расстегнул пальто, опустил концы шарфа, размотав его с шеи, поосновательней уселся на чью-то койку, поняв, что его слушают. — Скажу честно, я не могу обвинить Панюшкина в неверном, ошибочном или тем более вредном решении. Все, что он делает, правильно. Но это касается только того, что он делает. А делает он недостаточно. Он опытный специалист, он любит дело, для него эта стройка чуть ли не смысл всей его нынешней жизни...

— Мне тоже так показалось, — сказал Мезенов.

— Это так и есть, — добавил Чернухо.

— Да, я, пожалуй, тоже присоединюсь к этому мнению, — значительно проговорил Тюляфтин.

— И тем не менее, — продолжал Хромов, — сроки сорваны, люди разбегаются, трудовая и производственная дисциплина расшатана, моральный уровень... Об этом я и говорить не буду. Кроме вас здесь работает следователь прокуратуры. Понимаю, в чем-то конкретном обвинить начальника нельзя, но результаты... Они печальны. Да, у нас с Панюшкиным нелады, мы ссоримся, дело доходит до личных оскорблений. Я говорю об этом прямо, чтобы не возникло недоразумений, чтобы мои слова вы не восприняли как сведение личных счетов.

Некоторое время все молчали. Слышно было, как трещат в печи дрова, как скрипнула под кем-то пружина кровати, как тяжело, сипло дышит Хромов. Он чувствовал, что сказал лучшее из всего возможного, ни в чем не обвинив Панюшкина. Поэтому тот не сможет оправдаться. А решать, делать выводы — он на это не имеет прав, это задача Комиссии. Хромов видел легкую растерянность Мезенова, угрюмость Чернухо, настороженность Ливнева, видел, как беспомощно вертит головой Тюляфтин, не зная, как ему быть, что сказать.

— Видите ли, — решил продолжить Хромов. — Мне не хотелось бы обвинять Панюшкина. Он этого не заслуживает. Я уже говорил — он честен и предан делу. Рабочие, водолазы, механики, газосварщики, обслуга, флот, проблемы Поселка — все на нем. Лет десять назад он потянул бы это легко и с радостью. Но сейчас — нет. Выдохся человек. Вся жизнь по стройкам — это не каждый выдержит.

Когда Хромов вышел на крыльцо, красное солнце висело над Материком. Хромов смотрел на светило спокойно, и в его глазах мелькали маленькие красные огоньки.

— Вот такушки, гражданин Толыс, — вслух произнес Хромов и сошел с крыльца. Он шагал, с удовольствием вслушиваясь в скрип снега под ногами, ощущая розовый закатный свет на лице, бодрящий мороз, волнение, которое еще не покинуло его. — Обижать — оно легко, — бормотал себе под нос Хромов. — Обижать каждый может, а если еще и должность позволяет, то тут уж и радость тебе, и наслаждение.