«Правильно, Сань. Только не очень я понимаю».

«И не надо, Боря, не надо сейчас. Пошли лучше в хату. За дружбу по рюмочке, а? Правильно, Боря?»

«Правильно, Сань».

Такой был, наверно, контур этого разговора, пока еще очень общего. Крючок был только заброшен, и вряд ли Михалев быстро на него клюнул, пришлось поводить. Сначала один Черновол водил, а потом и не один. Потом и она.

А с ней как?

Наверно, засиделись, и, когда Михалев, начал ронять голову на руку, Черновол предложил:

«Да ты устал, Борька, может, приляжешь?»

«Ничего, ребята, ничего, я в порядке».

«Он всегда так, Сань. Его с выпивки в сон тянет».

«А это хорошо. Дурак напьется и пошел куролесить, а умный прилег, и в порядке. Иди, Борис, не стесняйся. Мне тоже пора».

«Нет, ты сиди, ты сиди, А я, знаешь… у меня рейсы… недосыпаю…»

«Вот и приляг, приляг, я тебе говорю…»

И Михалев уходит, нетвердо ступая и схватившись по пути за притолоку. Потом скрипит диван в соседней комнате, и вслед глубокое дыхание с негромким присвистом.

«Вот уж нализался», — говорит она брезгливо.

«А что? Мужик! Вы к нам больно придирчивы».

«К тебе-то кто придирается?»

«Ко мне никто. Но, между прочим, не тебе об этом спрашивать».

Сказано грубовато, но такая грубость лучше комплимента.

«Что ж ты про нашу жизнь скажешь?»

«Не знаю, как жизнь, а ты еще лучше стала. Рада, что я заехал?»

«Рада. Скучно живем».

«Я вижу».

«А ты?»

«Мне скучать некогда. Я человек деловой».

«Ну, не одними делами живешь?»

«В основном. Первым делом самолеты, а девушки потом».

«Хоть и потом, а есть?»

«То, что есть, не в счет. Старая любовь не ржавеет».

«Не нужно, Сань».

«Что не нужно? Говорю что есть, я привык так, говорю что есть. Разве нельзя?»

«Зачем?»

«Не знаю. Но вижу, ты от жизни большего ждала».

«Ты разве Бориса не знаешь?»

«Знаю. Он спортсмен».

«Когда это было…»

«Я в другом смысле. Таким, как он, тренер нужен…»

«Из меня тренер не получился».

«А я помогу, Ира, помогу».

«По дружбе?»

«Это мы потом разберемся, ладно?..»

Машина между тем свернула на проселок, и нас впервые тряхнуло. Я увидел, что до села, осталось совсем немного, и вдруг устыдился своего воображения. Ну что это я, в самом деле, рисую в голове какие-то малохудожественные картины раннего разложения в семье Михалевых, когда жесткая реальность вычертила уже беспощадный финал: отца нет в живых, совратителя тоже, мать под следствием, а мальчик похищен… Ну что за черт! Как это похищен? Все-таки не Сицилия… Или эти сволочи «Спрута» насмотрелись и эпигонствуют? А впрочем, и до «Спрута», кажется, в «Литературной газете» нечто подобное было описано…

— Игорь!

Мазин оторвал взгляд от степных пейзажей.

— Да.

— Неужели такое может быть?

— Ты об Анатолии?

— О ком же еще!

— К сожалению, Коля, в жизни может быть все, что только мы способны вообразить, и даже больше… Хотя есть момент, который лично меня обнадеживает…

— Какой момент?

— Прости! Считай, что я суеверный.