— Лену и Вадима согласилась пустить на квартиру Полина Антоновна.

Из кухни аппетитно тянуло поджаривающимся пирогом. Но, боюсь, он мог и пережариться, потому что Наташа все реже оборачивалась к кухонной двери.

— Ничего не знаю.

Я рассказал, по возможности смягчая напористость Вадима. Можно сказать, мне редко случалось иметь такого внимательного слушателя.

— Вот видишь, как дела повернулись. А пирог у тебя не сгорит?

— И эта… тетка Сергея признала Лену родственницей?

Вопрос о пироге она пропустила мимо ушей. Я понимал ее, хотя испытывал уже некоторый аппетит.

— По всей вероятности. Раз согласилась.

Наташа потерла пальцами виски.

— Ты, однако, наговорил мне.

— Зато теперь ты знаешь все.

— Невероятно.

— Посмотри пирог.

— Что? А… Сейчас.

Она вернулась из кухни и задала вопрос, на который я предпочел бы не отвечать.

— Они будут жить там все втроем?

Я вынужден был сказать правду.

— Полина Антоновна собирается в дом престарелых.

— Значит, внучка ее не устраивает?

Наташа спросила спокойно, даже, я бы сказал, иронично, но я счел нужным защитить Полину Антоновну.

— Ты не знаешь этого человека. У нее своеобразный характер.

— И, судя по твоим словам, разумная голова?

— Дай бог нам с тобой.

— И она не знала, что Лена… не чужой человек Сергею?

— Получается, так. Если он не сказал.

— Он не сказал.

— Ты уверена?

— Да, я уверена.

— Не можешь простить?

— Ах, Коля… Пора пирог вынимать.

Но она не ушла, а подумав, сказала:

— Как же он ее убедил?

— Вадим?

— Да. Зять.

Слово «зять» она сказала так, как другие произносят «негодяй» или «мерзавец».

— Лена говорила, что ты не жалуешь его.

— А ты в восторге?

О своих «восторгах» я распространяться не хотел.

— Нужно считаться с ее отношением.

— Эх, Коля! Тебе этого не понять. Это мое разбитое сердце.

— Ты, прости, рассуждаешь как теща.

— Как мать я рассуждаю. Не хочу, чтобы никчемный человек Ленке всю жизнь испортил.

— Она считает, что он трудно адаптируется…

— К чему? — перебила Наташа, и было видно, что вопрос для нее больной. — К жизни? Да он совсем не адаптируется, потому что жизнь идет сама по себе, а он сам. Ты его видел раз, а я почти столько, сколько он живет на свете. Он еще мальчишкой был у нас свой, они ж выросли вместе, учились вместе. Было время, я лучшего для Ленки не желала…

— Что же случилось?

— Гниль завелась.

— Откуда?

— А откуда все зло берется? Из рюмки.

— Ну, алкоголиком я бы его не назвал. На пути, может быть.

— На пути с односторонним движением. Да, на улицах его пока не подбирали, милиция не задерживала. Язык тоже вроде не заплетается, а без рюмки дня нет. Она для него не выпивка, не праздник, она — горючее, на котором он существует, которое мозги его питает, а на таком поливе что вырасти может?

«Имею право», — вспомнилось мне.

— На таком поливе, Коля, сорняк вырастает, паразит. Современный, конечно, нового типа, с философией. Он, видишь ли, себя личностью мнит, работягу презирает и работу вообще, о свободе и независимости может часами распространяться, а сам кто? Захребетник!

— А Лена…

— Лена, видишь ли, не может допустить, чтобы он погиб по ее вине.