— Да вот опять-таки случайно оказалось… Да, представьте себе. Оказалось, в поле его внимания тот самый мальчик — Михалев, что написал об Онегине.

— Наглец, который бросил вызов школе? Чего еще можно было ожидать? Вот и докатился. Милиция заинтересовалась…

Наверно, последние слова можно было произнести с бо́льшим пафосом, но она вовремя вспомнила, что не одним Михалевым милиция интересуется, и осеклась, а вернее, снизила тон.

— Что он там натворил?

— Девался куда-то…

— Не знала. Я же… в отпуске. Да и вообще каникулы сейчас. Но я не удивлюсь, если и это мне в строку поставят.

— Не думаю. Он сдал экзамены. Он исчез из дому, а не из школы.

— Все равно поставят. Раз уж взялись. У нас так. Все могут вытворять что угодно, кроме козлов отпущения. И прежде всего мы, несчастные шкрабы! Еще бы! Ведь мы стоим у истоков, мы за все в ответе. Мы, а не родители, что подобное чадо на свет произвели. А яблоня от яблоньки…

— Кстати, о яблоне. Его отец погиб.

— Знаю. Несчастный случай — папаша-то меня тоже учился.

«Господи! Как же время-то летит! У нее и отец и сын учились, а она у меня!..»

Но не о неизбежной старости пришел я предаваться размышлениям.

— И вы помните его?

— Еще бы!

Она вдруг усмехнулась и, достав из пачки сигарету, щелкнула зажигалкой.

— Еще бы! Дня юности туманной. Дурочка, идеалистка. Мне хотелось, чтобы все любили литературу! Сколько я с ним помучилась…

— Как, и с сыном?

— Ну, папаша на Пушкина не покушался. До такого он просто не дорос.

— Недоросль?

Марина отвела дым ладонью.

— С недорослем я бы не билась. Мне хотелось привить…

— А он что предпочитал?

— Баскетбол.

— По призванию?

— Призвание? Много гонору было, а толку пшик. Погнался за жар-птицей, а талантом не вышел. Ни спортсменом не стал, ни… Короче, в аттестат получил то, что заслуживал.

Последняя фраза мне не понравилась, мстительно, недобро прозвучала. Ведь погиб человек. А с другой стороны, он, кажется, с преступником был в дружбе, вот они, нити бездуховности. Сначала не нравится литература…

— Да, большая я была идеалистка, Николай Сергеевич, — повторила Марина с заметным сожалением.

— Но к литературе вы, по-моему, отношения не изменили?

Она затянулась и выпустила дым, снова разогнав его рукой.

— Нет, пожалуй. По сути нет.

— Что вы хотите сказать?

— Я теперь многое лучше понимаю.

— Еще бы! Опыт.

Марина кивнула согласно.

— Да, опыт вносит коррективы. Простите меня, Николай Сергеевич, вы нам преподавали немного романтично, в отрыве от жизни… Я вас не обижаю?

— Нет, нет… что вы…

Я, однако, не совсем понимал, в чем ушла она вперед от моего курса. Я хотел спросить тактично, но она не стала ждать вопроса. Видно, и это как-то по-своему ложилось на ее нынешнее умонастроение.

— Вы, Николай Сергеевич, видели в литературе главным образом личное воздействие на каждого человека, в первую очередь для души… А это, хотя и так, но не для школы… Школа воспитывает принципы.

— Ну, разумеется.

— Основы фундамент. Ученик должен понимать главное.

— Например?

— Например, то, что Пушкин — это незыблемо.

— Пушкин? Безусловно.

По выражению ее лица я видел, что понимаю ее не так, хотя что уж тут непонятного — Пушкин!.