— Ремонт затеяли, Мариночка? Говорят, лучше пожар, — начал я, но она прервала меня на полуслове.

— Какой пожар! Хуже пожара!

И сама она была одета как-то по-походному, собранно. В брюках и замшевом жилете, который напоминал на ней не то кирасу, не то какой-то панцирь.

— Ведь все описать и конфисковать могут!

Тут-то я понял, что означал чемодан в руках брата, вовсе не приезжего гостя. Видимо, в чемодане уносилось от беды нечто ценное.

— Неужели так серьезно?..

Я хотел, как обычно, закончить вопрос ласковым именем — Мариночка, но что-то помешало, не произнес.

— Они еще пожалеют. Они яму не мне роют. Неизвестно еще, кто эту кампанию затеял и кто в яму угодит.

Сказано было явно расширительно, не только о своих затруднениях, но о самом обновлений жизни, в котором она видела не назревшую всенародную необходимость, а лишь опасную кампанию, затеянную злонамеренными лицами. И она уточнила:

— Представляю, как радуются наши враги! Там…

Мариночка махнула в сторону окна.

Я проследил за жестом, но врагов не увидел, да, признаться, и не поверил, что они радуются Мариночкиным бедам. Скорее им следовало радоваться, когда она коньячок с вензелем от мамаши какого-нибудь оболтуса принимала, прибавляя в аттестат уже не полбалла, как я ей, а побольше. Но имел ли я право на такие мысли? Балл-то я первый завысил и коньяком угощался. «Вот так, Николай Сергеевич!»

— Вы меня по делу пригласили, как я помню? — спросил я то, что можно было бы и не спрашивать.

— Да. Я нуждаюсь в помощи друзей.

Я не знал, что сказать.

— Я прошу самого немногого. Несколько уважаемых людей, чьи имена известны в городе и которые хорошо меня знают, пишут письмо… опровергают клевету. Я надеюсь, вы, мой учитель, не останетесь в стороне.

Мне стало больно-пребольно.

— Где же письмо?

Она подошла к туалетному столику, вынула из ящичка лист бумаги.

— Вот черновик.

Черновик был написан ее почерком. Я хорошо помнил его еще с тех пор, когда читал лекции и видел, как быстро бегут из-под ее пера четкие круглые буквы.

Я прочитал написанное и немного успокоился, В письме, собственно, говорилось о том, что нижеподписавшиеся знают Марину Федоровну Купченко много лет, что школа, которую она возглавляет, неоднократно положительно отмечалась, выпустила столько-то медалистов, воспитала мастеров спорта, передовиков труда и так далее. Никакого «опровержения клеветы» в прямом смысле в письме не было. Видимо, каждая строчка соответствовала зафиксированным фактам. Возразить против такого текста было трудно. И все-таки…

Она заметила мои колебания.

— Что вас смущает, Николай Сергеевич?

— Да факты вроде бы бесспорные.

Мариночка воскликнула горячо:

— Я в вас не сомневалась. Вы же мой учитель.

Лучше бы она не повторяла это слово, но она повторяла, нарочито или бессознательно подчеркивая мою Ответственность. И нечего было возразить — недавно совсем на юбилейной встрече тосты поднимали, — они нас учителями называли, а мы гордились, что таких вырастили.

— Понимаете, Марина, совершенно случайно ко мне заглянул знакомый юрист…

— Случайно?

Прозвучал и сарказм и беспокойство.

— Да, случайно, — подчеркнул я. — Он из другого города, но мы учились в одном университете. Он приехал в командировку…

— И что же он вам сказал? — поторопила она меня.