– Нет, – возразил Меани, грустно покачав головой. – Не всегда. На острове Мана все истребили друг друга, все! Все! Перебили всех мужчин и женщин. Уцелел лишь один человек. Но он не пожелал жить на острове с мертвецами. Он сел в пирогу, ему удалось добраться до Таити, и он рассказал обо всем, что произошло у них на Мана. А потом, через две недели он тоже умер. Может быть, от горя. Мана – это такой маленький островок, не больше нашего, и теперь там никто не живет. Никто не желает туда ехать.

– А я думаю, – сказала Ивоа, вскидывая головку, – люди уехали на своих пирогах потому, что они боялись.

– Кого боялись? – спросил Парсел.

– Боялись тупапау!

Парсел улыбнулся.

– Зря ты улыбаешься, Адамо, – сказала Омаата. – Бывают тупапау до того злые, что они все время мучат людей.

– А что они делают?

– Вот, например, ты разожжешь огонь и поставишь греть воду. Стоит тебе отвернуться, тупапау выплеснут воду и затушат огонь.

Между Меани и Парселом оставалось свободное местечко, и Итиа быстро прошмыгнула туда. Затем легла на бок, сжалась комочком и, повернув к Парселу свое посеревшее от волнения личико, попросила:

– Дай мне руку.

– Зачем? – удивился Парсел

– Я боюсь.

Парсел бросил нерешительный взгляд в сторону Ивоа, но Ивоа поспешно сказала:

– Видишь, ребенок боится, дай ей руку.

Парсел повиновался. Итиа сунула свою руку в теплые пальцы Парсела и, вздохнув, прижала их к щеке.

– Адамо, – заговорила Омаата, – а на твоем острове есть тупапау?

– Люди говорят, что есть.

– А что они делают?

– Расхаживают по ночам и гремят цепями.

– На Таити нет цепей, – улыбнулся Меани, – но наши тупапау тоже любят шуметь.

– Чем же они шумят?

– Всем чем угодно. – И он добавил – шутливо или всерьез, Парсел так и не понял: – Знай, что все шумы, которые ты слышишь, но не можешь объяснить, откуда они идут, производят тупапау.

– И днем тоже?

– И днем тоже.

– Тише! – вдруг крикнул Парсел.

Все застыли на месте, даже дохнуть боялись. Радужные безмолвные птички по‑прежнему порхали вокруг, и не слышно было иных звуков, кроме мягкого трепетания их крылышек.

– Вот видишь, Меани, – сказал Парсел, – и тупапау тоже ушли. Они полетели за пирогами, когда люди с острова отплыли в открытое море.

– Может быть, – ответил Меани, – а может быть, они молчат потому, что боятся.

– Как? – удивился Парсел. – Тупапау тоже боятся? А кого?

– Да людей же, – пояснил Меани, и глаза его хитро блеснули.

– Что ж, – сказал Парсел, – утешительно знать, что духи тоже кого‑нибудь боятся.

В глазах Меани по‑прежнему светилось лукавое веселье. «Он не верит вовсе эти россказни», – подумал Парсел.

– Тупапау молчат потому, что боятся Жоно, – проговорила Итиа, садясь на траву, но руку Парсела не выпустила. – На Жоно страшно смотреть. Уж я знаю, что здешние тупапау никогда не видели таких людей, как Жоно.

– О юная дева, швыряющая камешки, как же тупапау могли видеть Жоно, если у них нет глаз? – засмеялся Меани.

– А кто тебе сказал, что у них нет глаз? – спросила Итиа.

– Если бы у них были глаза, ты бы их увидела. Вот, скажем, прогуливаешься ты по лесу, и вдруг из‑за листьев на тебя смотрят два огромных глаза…

– Сохрани меня, Эатуа! – крикнула Итиа, прижимая руку Парсела к своей щеке.