– Нет. По правде говоря, я забыл его название.

– Забыли название своего клуба?

– Да. А что тут такого?

– Давайте сделаем еще разок. Сколько стоит помочиться?

– Сколько дадите, сэр.

– Я плачу, – сказал Томас Хадсон. – Обожаю платить за это дело. Будто цветы покупаешь.

– Может, это был Королевский автоклуб? – спросил негр, подавая ему полотенце.

– Нет, ни в коем случае.

– Извините, сэр, – сказал адепт розенкрейцеров. – Я знаю, это один из самых больших клубов в Лондоне.

– Правильно, – сказал Томас Хадсон. – Один из самых больших. Вот, возьми, купишь себе на это что-нибудь хорошее. – Он дал негру доллар.

– Зачем вы дали целый песо? – спросил Alcalde Peor, когда они вышли за дверь и вернулись в сутолоку бара-ресторана и в грохот, доносившийся с улицы.

– Он мне не нужен.

– Hombre, – сказал Alcalde Peor. – Как вы себя чувствуете? Хорошо? О'кей?

– Вполне, – сказал Томас Хадсон. – Вполне о'кей. Большое вам спасибо.

– Как ездилось? – спросила со своего табурета у стойки Умница Лил. Томас Хадсон посмотрел на нее и опять словно бы впервые увидел. Она показалась ему много толще и гораздо темнее лицом.

– Хорошо ездилось, – сказал он. – В путешествии всегда встречаешь интересных людей.

Умница Лил положила руку ему на бедро и ласково сжала, но он уже не смотрел на Умницу Лил, он смотрел мимо смуглых кубинских лиц и светлых панам, мимо пьющих и играющих в кости, туда, где за распахнутыми дверьми белела залитая солнцем площадь, и вдруг увидел, как к дверям подкатила машина, и швейцар, сняв фуражку, отворил заднюю дверцу, и из машины вышла она.

Это была она. Только она умела выйти так из машины, деловито, и легко, и красиво, и в то же время так, будто она оказывала большую честь тротуару, ступив на него ногой. Вот уже много лет все женщины старались походить на нее, кое-кто даже не без успеха. Но стоило появиться ей – и становилось ясно, что это лишь жалкие подделки. Сейчас на ней была военная форма. Она улыбнулась швейцару, о чем-то его спросила, он ответил, сияя от удовольствия, и она прошла прямо в бар. За ней шла еще одна женщина, тоже в военной форме.

Томас Хадсон встал с места, что-то сдавило ему грудную клетку, и сделалось трудно дышать. Она уже заметила его и шла к нему по свободному неширокому проходу между стойкой и столиками. Ее спутница шагала следом.

– Извините меня, – сказал Томас Хадсон Умнице Лил и Alcalde Peor. – Мне нужно поговорить с одной знакомой.

Они встретились на середине прохода, и он сжал ее в объятиях. Они сжимали друг друга так, что, кажется, крепче уже нельзя было, и он целовал ее крепко и бережно, и она тоже целовала его и руками ощупывала его плечи.

– Ты, – сказала она. – Ты. Ох, ты.

– Чертовка, – сказал он. – Как ты попала сюда?

– Очень просто – из Камагуэя.

На них стали оглядываться, и он приподнял ее, все так же тесно прижимая к себе, и еще раз поцеловал, а потом снова поставил на пол и взял за руку и потянул к столику у стены.

– Здесь нельзя так, – сказал он. – Нас могут арестовать.

– Ну и пусть арестуют, – сказала она. – Знакомься, это Гинни. Моя секретарша.

– Привет, Гинни, – сказал Томас Хадсон. – Помогите мне усадить эту сумасшедшую за столик.

Гинни была симпатичная, очень некрасивая девица. Одеты они обе были одинаково: офицерская куртка, только без знаков различия, рубашка с галстуком, юбка, чулки и ботинки на низком каблуке. На голове пилотка, а на левом плечо нашивка, каких Томас Хадсон раньше никогда не видал.