– Ну и пес с ним, – сказал мистер Бобби. – Пейте и оставьте свою совесть в покое. Нашли о чем говорить в баре ранним утром. Кто только мне не жалуется на угрызения совести – и негры, и матросы с грузовых барж, и яхтенные коки, и миллионеры, и жены миллионеров, и контрабандисты, и бакалейщики, и одноглазые ловцы черепах, и просто всякая сволочь. Не будем хоть начинать с этого день. В такую погодку пить надо, а не о совести разговаривать. Да и вообще эти разговоры устарели. С тех пор как появилось радио, все только и делают, что слушают Би-Би-Си. А для совести уже нет ни времени, ни места.

– И вы тоже слушаете, Бобби?

– Только Большого Бена. От остального меня тоска берет.

– Бобби, – сказал Роджер, – у вас хорошая голова и доброе сердце.

– Ошибаетесь насчет и того и другого. Но я рад, что вы хоть немножко повеселели.

– Это точно, – сказал Роджер. – Как вы думаете, кого нам привезла эта яхта?

– Клиентов, – сказал Бобби. – Выпьем-ка еще по стаканчику, чтобы я был готов обслужить их как следует, кто бы они ни были.

Пока Бобби выжимал из лимонов сок и готовил коктейли, Роджер сказал Томасу Хадсону:

– Я не хотел пороть чушь насчет Дэви.

– Ты этого и не делал.

– Я хотел сказать вот что. А, черт, как бы это выразить попроще! Ты не зря съязвил насчет того, что я сам был своим героем.

– Я никакого права не имею язвить.

– Со мной имеешь. Вся беда в том, что в этой проклятой жизни так давно уже ничего не получается просто, а ведь я все время стараюсь, чтобы получалось.

– Ты будешь писать правдиво, просто и хорошо. Пусть это будет началом.

– А если я сам неправдив, непрост и нехорош? Смогу я так писать?

– Пиши так, как сможешь, только чтоб было правдиво.

– Я многое должен научиться лучше понимать, Том.

– Ты и учишься. Вспомни: наша последняя встреча до нынешнего твоего приезда произошла в Нью-Йорке, и ты тогда был с этой стервой – гасительницей окурков.

– Она покончила с собой.

– Когда?

– Когда я был в горах. Еще до того, как я переехал на побережье и стал писать ту картину.

– Прости, я не знал, – сказал Томас Хадсон.

– Рано или поздно это должно было случиться, – сказал Роджер. – Счастье мое, что я вовремя с нею расстался.

– Ты бы этого никогда не сделал.

– Не уверен, – сказал Роджер. – Мне такой выход представлялся довольно логичным.

– Ты бы этого не сделал хотя бы потому, что это был бы страшный пример для мальчиков. Что почувствовал бы Дэви?

– Дэви бы понял, мне кажется. И потом, знаешь, тут уж когда доходит до дела, не думаешь о том, как бы не послужить для кого-то дурным примером.

– Вот теперь ты действительно порешь чушь.

Бобби пододвинул им наполненные стаканы.

– Роджер, такими разговорами вы даже меня вгоните в тоску. Я всякое привык слушать, мне за это деньги платят. Но от своих друзей я такого слушать не желаю. Так что перестаньте, Роджер.

– Уже перестал.

– Вот и хорошо, – сказал Бобби. – Пейте. Был тут как-то один приезжий из Нью-Йорка, он жил в гостинице, но почти весь день околачивался здесь, у меня. Так он только про то и говорил, как он собирается покончить с собой. Ползимы всем тут настроение портил. Констебль предупреждал его, что самоубийство противозаконно. Я просил констебля, пусть скажет ему, что разговоры о самоубийстве тоже противозаконны. Но констебль сказал, что для этого он должен раньше съездить в Нассау и получить инструкции. Но мало-помалу люди попривыкли к этому типу, а потом у него даже нашлись единомышленники.