– Да, конечно.

– О нем ведь никто ничего не знает. Кроме Томми, пожалуй. Эдди мне больше всех нравится – после тебя и мистера Дэвиса. Стряпает он и то с душой, и столько всего знает, и все умеет. Помнишь, как он подстрелил акулу и как бросился в море за той рыбой?

– А вчера вечером Эдди избили, потому что не поверили ему.

– Но, папа, с него как с гуся вода.

– Да. Он веселый, всем довольный.

– Даже сегодня веселый после того, как ему так досталось. И по-моему, он рад, что ему пришлось прыгнуть в море за той рыбой.

– Конечно.

– Хорошо бы мистер Дэвис тоже был такой веселый, как Эдди.

– Мистер Дэвис – человек более сложный.

– Да, но я помню, когда он был веселый и беспечный. Я очень хорошо знаю мистера Дэвиса, папа.

– Сейчас он ничего, веселый. Хотя от его беспечности уже и следа не осталось.

– Про беспечность – про хорошую беспечность, я не в укор ему.

– Я тоже. Но он потерял уверенность в себе.

– Да, – сказал Дэвид.

– Хорошо бы он опять ее обрел. Может, еще и обретет, когда снова начнет писать. Знаешь, почему Эдди веселый? Потому что он делает свое дело хорошо и делает его изо дня в день.

– А мистер Дэвис, наверно, не может заниматься своим делом изо дня в день, как ты и Эдди.

– Да. И многое другое ему мешает.

– Знаю, знаю. Для мальчишки я слишком много всего знаю, папа. Томми знает в двадцать раз больше, он всякие ужасные вещи знает, и его это не ранит. А меня все ранит. Почему, сам не понимаю.

– Потому, что ты все это глубоко чувствуешь?

– Да, чувствую, и со мной что-то делается. Я будто отвечаю за чужие грехи. Если так может быть.

– Да, понимаю.

– Папа, ты извини меня за такие серьезные разговоры. Я знаю, это невежливо с моей стороны. Но мне иногда хочется поговорить, потому что мы много чего не знаем, а когда вдруг узнаем что-нибудь, это так на нас накатывает, ну будто волной обдает. Вот такой волной, какие сегодня ходят на море.

– Дэви, ты всегда можешь меня спрашивать о чем угодно.

– Да, знаю. Большое тебе спасибо за это. О некоторых вещах я спрашивать, пожалуй, подожду. Кое-что, наверно, надо самому, на собственной шкуре испытать.

– А может, в этом розыгрыше у мистера Бобби тебе лучше не участвовать? Пусть только Том и Энди? Помнишь, какие у меня были неприятности с человеком, который говорил, что ты всегда пьяный?

– Помню. За три года он видел меня пьяным целых два раза. Но что о нем говорить! Если я когда-нибудь действительно напьюсь, тогда это представление у мистера Бобби будет мне оправданием. Что два раза пьяный, что три – это ведь все равно. Нет, папа, мне обязательно надо участвовать.

– А последнее время вы разыгрывали эти сценки?

– Да. И у нас с Томом здорово получалось. Но с Энди еще лучше. Энди у нас просто талант. Он такие штуки откалывает. А у меня свой номер.

– Что же вы такое делали? – Томас Хадсон продолжал работать.

– Ты не видел, как я изображаю братца-идиотика? Монголоида?

– Нет, не видел. Ну а посмотри теперь, Дэви. – Томас Хадсон отодвинулся в сторону.

– Чудесно, – сказал Дэвид. – Теперь я вижу, чего ты добивался. Когда рыба повисает в воздухе, прежде чем упасть обратно в море. Папа, а картину ты, правда, мне подаришь?

– Да.

– Я буду ее беречь.

– Их будет две.

– Тогда одну я возьму в школу, а вторая пусть висит дома у мамы. Или ты хочешь оставить ее у себя?

– Нет. Может, маме она понравится. Расскажи, что вы там еще проделывали, – попросил Томас Хадсон.

– В поездах мы вытворяли бог знает что.