— Что такое, Грифф?

— Это Макуэйд, — сказал он. — Это все Макуэйд. Он все исказил. В своем неистовом стремлении к власти он все исказил. Он… он взял хорошие идеи, но так их вывернул, что получилось сплошное зло. Впрочем, абсолютно плохими их тоже назвать нельзя, потому что все от них только выиграли. О Боже, я сам не знаю, что хочу сказать.

Как бы ей хотелось помочь облечь все эти мысли в слова, но Грифф снова умолк, и ей даже показалось, что он так никогда и не позволит своим мыслям вырваться наружу и они останутся там, как ядовитый комок, — навсегда.

— Да, Мардж, все именно так, — неожиданно проговорил он.

— Что, дорогой?

— Это… он дал людям все эти хорошие вещи… как игрушки, с которыми можно поиграть… ну, словно по макушке погладил. Он дал им нечто вроде наркотика, накачал им людей, и теперь его власть непререкаема. Он здесь, а «Титаник» в Джорджии, вот потому-то ему и удается выходить сухим из воды. Они просто не понимают его… его презрения. Да, именно презрения.

Мардж, он не испытывает к людям ничего, кроме презрения. Он дал рабочим все эти прекрасные вещи, но он ни на миг не поколеблется и задушит их в кулаке, если почувствует, что его власть в опасности. Есть только один влиятельный человек в системе ценностей Макуэйда — это сам Макуэйд. Он принял «Джулиена Кана», выжал его как лимон, и все лишь ради того, чтобы почувствовать собственную власть. И знаешь, Мардж, рабочие, кажется, ощущают это его презрение. Причем не только те из нас, кто вступал в непосредственный контакт с ним, но и все остальные тоже. Я думаю, что они не доверяют ему, но при этом также… также боятся его.

— Я понимаю, — мягко произнесла Мардж.

— Это стержень всего происходящего, — с грустью в голосе сказал он. — Страх. Мы все боимся его. Боялись с самого начала, боимся и поныне…

— Нет, Грифф, в это я не могу поверить.

— Но это так, Мардж. Мы должны были восстать против него в тот самый день, когда он стал поливать людей из шланга. Наше человеческое достоинство должно было возопить, а тем людям вообще следовало вышвырнуть его в окно. Но мы боялись, все боялись. Мы позволили ему сломать одного человека, и, сделав это, он сломал всех нас. Ты это понимаешь?

— Да.

— Вот скажи, Мардж, как ты думаешь, почему я так цепляюсь за эту работу? Сижу в офисе Хенгмана, занимаюсь всякой ерундой, которая меня совершенно не интересует и из которой я вырос много лет назад, а все равно держусь за нее. Почему? Потому что я боюсь уходить. Я знаю, что мне надо зарабатывать на жизнь, и я отнюдь не уверен, что без труда найду другую работу за ту же зарплату. А мне хотелось бы чувствовать себя в безопасности. Вот и держусь даже за это место, хотя прекрасно понимаю, какие ветры дуют в современном бизнесе, да и власть Макуэйда по-прежнему пугает меня.

Знаешь, Мардж, как-то я сказал себе, что осознание масштабов власти Макуэйда сделало меня сильным. Но это не так. Действительно, его власть вызывает у меня чувство гнева, но сил новых, увы, не придает. Ты хочешь сражаться, действительно хочешь, но… боишься.

Окутанная темнотой, Мардж кивнула, чувствуя, как напряглись руки Гриффа.

— Понимаешь, Мардж, он лишил нас нашей человеческой сущности, этот сукин сын попросту украл ее. Ну почему, черт побери, мы с ним не боремся, даже сейчас? Ведь он всего лишь человек, Мардж. Что один человек может сделать другому человеку? Черт, разве нет никакого смысла в борьбе за правое дело?

Его вопрос повис в душном, попахивающем зловонием ночном воздухе.