– А!

Здесь он разбил меня вдребезги, и я униженно покинул его, ободренный, однако, обещанием, что в одном из номеров "Токьо Паблик Опиньон" появятся мои слова. К счастью, это почтенное издание выходит только на японском языке, так что "фарш" не будет подан к большому столу. Хотелось бы знать, какое значение он придал моему прогнозу относительно судьбы конституционного правительства в Японии…

"В эти дни все мы говорим о политике". Эта фраза предназначалась мне. Что ж, получился грандиозный разговор. Люди из департамента просвещения рассказывали, что студенты готовы говорить о политике часами, дай только волю. В настоящее время они абстрактно обсасывают новую игрушку конституцию с ее Верхней и Нижней палатами, комитетами, вопросами снабжения, поставками, процедурными правилами и прочим вздором, которым мы забавляемся уже шестьсот лет.

Япония – вторая страна на Востоке, которая отказалась от власти одной "сильной личности". Она сделала это добровольно, а вот Индия была изнасилована Государственным секретарем и членами английского парламента.

Япония счастливее Индии.

Глава XX

Профессор нашел меня в самом сердце Токио, когда я в окружении девушек из чайного домика предавался раздумьям в дальнем углу парка Уэно. Мой рикша сидел подле меня, попивая чай из тончайшего фарфора и заедая его макаруном*. Уставившись в голубое небо с бессмысленной улыбкой на устах, я размышлял об осле, который фигурирует у Стерна*. Девушки захихикали, когда одна из них завладела моими очками и, водрузив их на свой вздернуто-приплюснутый носик, принялась резвиться в кругу подружек.

– Запусти пальцы в локоны стройной как кипарис прислужницы, разливающей вино, – продекламировал неожиданно появившийся из-за беседки профессор. Почему ты не на приеме в саду микадо?

– Потому что меня не пригласили. К тому же император и императрица, а следовательно, и все придворные одеваются по-европейски… Давай-ка присядем и обсудим все хорошенько. Эти люди озадачили меня.

И я поведал об интервью у редактора "Токьо Паблик Опиньон". Кстати сказать, в то же самое время профессор занимался исследованиями в департаменте просвещения Японии.

– Более того, – сказал профессор, выслушав мой рассказ, – страстное желание образованного студента – подкопаться под правительство. За этим он приезжает в Токио и согласен на все, что угодно, лишь бы остаться в столице и не упустить своего шанса.

– Чей же он сын, этот студент?

– Сын фермера, крестьянина-йомена, лавочника, акцизного. Пребывая в ожидании, он впитывает наклонности республиканца – видимо, на него влияет Америка, которая расположена по соседству. Он говорит, пишет, спорит, будучи убежденным, что сможет управлять страной лучше самого микадо.

– И он бросает учебу и начинает издавать газету, чтобы доказать это?

– Да, он способен на такой поступок. Но, кажется, это неблагодарный труд. Согласно действующему законодательству, газету могут прикрыть без объяснения причин в любое время. Мне только что рассказали, что на днях некий предприимчивый редактор получил три года самого обыкновенного тюремного заключения зато, что напечатал карикатуру на микадо.

– В таком случае не все так уж безнадежно в Японии. Однако я не совсем понимаю, как народ, наделенный бойцовскими качествами и острым художественным чутьем, может интересоваться вещами, которые доставляют такое удовольствие нашим друзьям в Бенгалии?

– Ты совершаешь ошибку, если рассматриваешь бенгальцев как явление уникальное. У них просто свой стиль. Я понимаю дело так: на Востоке опьянение политическими идеями Запада всюду одинаково. Эта одинаковость и сбивает тебя с толку. Ты следишь за моей мыслью? Ты сваливаешь в одну кучу и японца, и нашего Chatterjee* только потому, что первый сражается с проблемами, которые ему не по плечу, пользуясь фразеологией студента Калькуттского университета, и делает ставку на администрирование.