Мы покорились однообразию двадцатидневного путешествия. Рекламные объявления Тихоокеанской почтовой не соответствуют действительности. Их пакетботы с паровыми машинами способны покрыть положенное расстояние за пятнадцать суток только при самых благоприятных ветрах и надлежащем давлении пара в котлах. Например, "Город Пекин" развивал жалкие десять узлов, то есть тащился шагом, неподобающим его громоздкому корпусу.

"Вот поймаем ветер, и дела пойдут веселее", – твердил капитан. Это четырехмачтовое судно может нести изрядное количество парусов. Дело в том, что далеко не безопасно гонять пароходы через эту океанскую пустошь, обходясь "голыми" мачтами, как на атлантических лайнерах.

Однообразие моря убийственно. Мы разминулись с опрокинутой тюленебойной шхуной. Ее днище было густо облеплено чайками. В прохладных предрассветных сумерках она походила на труп. Птицы чуть слышно посвистывали, они словно управляли шхуной. Даже когда Тихий океан настроен миролюбиво, биение его пульса весьма ощутимо. Уже через сутки после выхода из Иокогамы нос судна то взлетал вверх, то с шумом окунался в воду, хотя на ее поверхности не было заметно ни единого гребешка. "Идет крупная зыбь, – сказал капитан, но вообще-то "Пекин" – очень сухое судно. Случись что, справится как-нибудь… правда, мне кажется, на этот раз нам не придется подвергать его испытанию". Капитан ошибся. В течение четырех суток мы вызывали угрюмое раздражение северной части Тихого океана, и сутки эти завершила весьма тревожная ночь. Все началось с того, что море посерело, небо покрылось торопливыми облаками и поднялся встречный ветер, который сократил суточный переход на пятьдесят миль. Затем с юго-востока (прямо в борт) принесло зыбь, никак не связанную с ветром, который разгулялся в окрестностях, и шестнадцать убийственных часов мы валялись с борта на борт по ее склонам.

В тиши гавани, сидя за завтраком в салоне корабля, под бортом которого ползал паровой катеришко, некий газетчик воображал, что находится на борту "величественного лайнера". На просторе, когда рваное плечо волны заслонило горизонт, судно это превратилось в "старую калошу", "веселенькое местечко" и прочее не слишком лестное, так как тут уж пришлось заискивать перед стихией.

– Штормит юго-восточнее, – сообщил капитан. – Вот и разгулялась волна.

"Город Пекин" оправдал свою репутацию. Он довольно резво переваливал через гребни, не зачерпнув ни ведра воды… пока его к этому не принудили, то есть он все-таки хлебнул добрую порцию зеленоватой жидкости в назидание по меньшей мере одному из пассажиров, который не видел прежде переполненных шпигатов*.

Однако настоящее представление началось позже.

– О, кажется, недурно качает, – пробормотал старший стюард, распластавшись наподобие морской звезды на столе, заставленном посудой.

– Скажи пожалуйста, качает, – буркнуло черное привидение, которое вылезло из кочегарки.

– Долго ли будет качать? – забеспокоились женщины, собравшиеся в так называемом "дамском салоне", который по американским обычаям именовался "общественным залом". В сумерках промелькнул старший помощник капитана. С его бородатой физиономии стекала вода.

– Не натянуть ли штормовые леера? – сказал он и, преследуемый волной, вразвалку побрел на корму.

– К вечеру судно будет купать свои загородки, – молвил пассажир из Луизианы. Там, в Луизиане, на речных пароходах понятия не имеют, для чего служат фальшборты.

Мы отобедали под оглушительный аккомпанемент посуды (эмансипированные пивные бутылки своими прыжками превзошли собственные пробки) и грохот разошедшегося гонга, который приглашал пассажиров к столу, когда ему это заблагорассудится.