|
-- Сталин медленно обвел взглядом лица членов Политбюро. -- Не играй на этом, Хрущев, голову сломишь... Есть мнение, товарищи, -- резко заключил Сталин, -- рекомендовать первым секретарем Компартии Украины Кагановича... Он в Киеве родился, ему и карты в руки... Хрущева от занимаемой должности освободить... Перевести Председателем Украинского Совета Министров... И чтоб государственные поставки были выполнены! Если нет -- пенять вам обоим придется на себя... ...В кремлевском коридоре, когда расходились члены Политбюро, Берия шепнул: -- Берегись... А то, что решился сказать правду, -- молодец, в будущем тебе это вспомнят, поступил, как настоящий большевик. ...Никто другой не сказал ему ни слова -- обходили взглядом... Вот именно тогда-то он и признался себе: "Мы все холопы и шуты... По сенькам шапка... Хоть бы один меня вслух поддержал, хоть один бы..." Однако, когда через месяц Сталин позвонил ему -- уже в Совет Министров -- и осведомился о здоровье, сказал, что понимает его трудности, "держись, Никита Сергеевич, если был резок -- прости", Хрущев не смог сдержать слез, всхлипнул даже от избытка чувств. Сталин же, положив трубку, усмехнулся, заметив при этом Берия: -- Докладывают, Что он во всех речах клянет свои ошибки... Его беречь надо, такие нужны, в отличие от всех... Он хоть искренний, мужик и есть мужик. И снова четыре недели Исаева не вызывали на допрос; душили стены камеры, выкрашенные в грязно-фиолетовый цвет; днем -- тусклый свет оконца, закрытого "намордником", ночью -- слепящий свет лампы; двадцатиминутная прогулка, а потом -- утомительная гимнастика: отжим от пола, вращение головы, приседания -- до пота, пока не прошибет. "Приказано выжить"... Эти слова Антонова-Овсеенко он теперь повторял утром и вечером. Первые недели он порою слеп от ярости: чего они тянут?! Неужели так трудно разобраться во всем?! Но после общения с Сергеем Сергеевичем понял, что никто ни в чем не собирается разбираться, ему просто-напросто навязывают комбинацию, многократно ими апробированную. Они, однако, не учли, что я прожил жизнь в одиночке, четверть века в одиночке, наедине с самим собой, со своими мыслями, которыми было нельзя делиться ни с кем -- даже с радистами; суровый закон, испепеляющий, но -- непреклонный... Они думают, что отъединение от мира, неизвестность, мертвая тишина, прерываемая звоном кремлевских курантов и идиотскими выкриками "пост по охране врага народа" (нельзя называть меня "врагом", пока не вывели на трибунал, я -- "подследственный", азбука юриспруденции), сломят меня, сделают истериком и податливым дерьмом. Хрен! Спасибо им за эту одиночку, я волен думать здесь, я совершенно свободен в мыслях; единственный выход -- свободомыслие в тюрьме; . |
