– Власаныч, я сейчас доложил твою съемку командованию. Тебе приказ срочный. Полное изменение половой ориентации, так сказать. Эмира пока оставь в покое. Хрен с ним, пусть еще пару дней поживет. Потом добивать будешь, когда время подойдет. Сейчас найди летчиков после приземления, и сопроводи их к нам в штаб. Это серьезно, и срочно. Основная твоя задача! Понял? А то в антитеррористическом штабе какое-то ненормальное состояние. Все смотрят телевизор, а там передают, что ни одна РЛС пока не может уловить радиомаяки сбитых летчиков. А радиомаяк есть у каждого из них. Вся надежда на тебя и твой взвод. Тем более, ты один знаешь место их приземления.

   – Так точно, товарищ майор. Понял. Отработаем.

   Задание конкретное, от которого радоваться, честно говоря, не приходится, и отказаться от выполнения невозможно – армия, она и в Африке, говорят, армия. Приступить к выполнению нового задания, нежданно-негаданно свалившегося на нас с неба – это автоматически значит, что вскоре нам придется включить на полную мощность разведывательную сеть, и еще месяц потратить на сбор сведений о местонахождении банды Арсамакова. А сейчас придется дать бандитам шанс подумать над своим положением, поплакать друг другу по-мужски в плечо. Но домой, я уверен, никто из них не вернется. Это все упертые и отпетые парни, которым только одна дорога предписана – под автоматную очередь. Конечно, это мое персональное отношение к бандитам вообще, и к данной банде в частности. Но мое мнение основывается на фактах, которые категорично утверждают, что гуманное отношение к бандитам любого ранга – есть преступление против обычных своих соотечественников, жизнь которых при проявлении твоего гуманизма подвергается серьезному риску.

   Меня однажды спросили:

   – А ты убивал?

   И в голосе пожилой женщины даже ужас звучал – она не могла принять в своем сердце общение с убийцей. И при этом разницы между убийцей и солдатом не видела. А я эту разницу вижу.

   Не убьет солдат противника, убьют эту женщину. Но объяснять ей эти прописные истины я не стал. Я просто добродушно улыбнулся, и оставил вопрос без ответа.

   Следовало время не тянуть, и приступать к выполнению приказа. Я посмотрел в сторону. В небе еще висело четыре парашюта. Два из шести благополучно или не благополучно донесли летчиков до земли. Неблагополучное приземление здесь было тоже вполне возможно. Во-первых, приземление парашютиста на лесистый участок всегда чревато множественными травмами. Для подобных прыжков их специально обучают. Я не знаю, обучали ли летчиков подобным прыжкам, и даже допускаю подобное, но, слышал я, что парашютный десант МЧС готовят на специально выбранном участке леса, где и деревья примерно одного возраста и одного роста, и почва под деревьями выбирается ровная, не имеющая уклона. А здесь лес растет на крутых склонах горных хребтов. А недавно мне объяснили, почему основное дерево здесь – ель. Дело в том, что ель имеет поверхностный корень, который в глубину почвы никогда забраться не стремится. А в горных хребтах только небольшой поверхностный слой – землистый, веками наносимый сюда ветром. А под этим слоем каменистые горы. Другие деревья приспособиться не могут. Они просто не умеют брать питательные вещества только с поверхности, как это делает ель, а в камнях питательных веществ нет. Да и пробить корнями скалы не все могут. Но и ели на склонах весьма даже неустойчивы. Корни держатся за почву только сверху, а снизу выпирают из-под земли. В результате, сильный ветер или ливень, который промывает землю, вызывает множественные повалы деревьев. Приземляться в таком лесу – удовольствие не из приятных даже для опытного парашютиста. А летчики, конечно, не могут быть опытными парашютистами. Если им много прыгать, то когда же им летать! Сделают от силы несколько учебных прыжков, и хватит.