Отрава почти не слушала Паруса. Она даже не ела с тех пор, как слегла в постель, и ничего не пила. Девушка выглядела болезненно бледной, и от нее даже пахло болезнью. Длинные черные волосы спутались и жирными прядями свисали на лицо. Она начала бредить во сне. Ее друзья ах, какое бессмысленное теперь это слово — пытались уговорить ее поесть хоть что-нибудь. Но аппетит пропал, и даже голод был только тупой далекой болью, ноющей где-то внутри.

И Отрава была настолько поглощена своим горем, что не заметила происходящего вокруг, пока оно не стало слишком явным.

Однажды, когда Парус читал ей, девушка произнесла первые осмысленные слова с тех пор, как заболела.

— Парус… — прохрипела она. Старик тут же поднял глаза, и в его глазах засветилась надежда.

— Парус, ты болен. Он на самом деле был болен. Теперь она увидела это. Впалые щеки и глаза, истощенное тело, дряблая кожа. Как будто бы это он голодал, а не она. И потом… это нечто большее, чем просто недоедание. Что-то еще было в его состоянии, что-то помимо болезни и физической слабости. Но она ушла в забытье от голода и ничего не поняла.

— Мы все больны, Отрава, — сказал Парус. — Перчинка и Брэм тоже? — Тревога кольнула в сердце Отравы. — И Андерсен?

— Все. Слуги, архивариусы, даже короли и королевы. Даже Элтару плохо.

— Что случилось? — прошептала девушка. — Что происходит?

— Не знаю. Словно замок наполнился призраками. Вокруг безразличие, все… устали. Целители не могут понять причину. Они говорят о чуме или иных недугах, но дело в другом… Оно даже в стенах… сам замок ослабел, стал бледным… не таким крепким, как раньше, — Парус вздохнул. — Как будто все угасает, растворяется…

— Но… — начала Отрава, — как… — Не знаю… не знаю… — прошептал Парус. Он был сам на себя не похож — не тот твердый, живой Парус, какого она знала. Он поднял голову и устало посмотрел на девушку.

— Отрава, я слышал, о чем ты бредила во сне. Это бессмысленно… я… я не понимаю… Перестань так делать.

— Я? — Отрава была настолько ошарашена, что даже не смогла рассердиться. — Я ничего не делаю. Ничегошеньки, просто лежу. — Как ни странно, она еще могла шутить, пусть и не очень удачно.

— Ты… ты говорила о сказках. Что тебе сказал Иерофант? Что он сделал?

Но Отрава думала о словах Горюна, которые тот произнес в своей хижине у озера. Как мир изменился в худшую сторону, когда он отказался от своей роли и попытался придумать себе другую жизнь. «У меня тоже была история, но мне она не понравилась, и я решил все изменить. Не стоило этого делать». Он не стал объяснять, что это значило. Мол, не время еще. Но сейчас все встало на свои места.

— Это из-за меня, — сухими губами произнесла она. — Из-за меня. Я виновата.

— Как? Почему? — Боль в голосе Паруса камнем легла на ее сердце.

— Я перестала подчиняться, — ответила девушка.

— Кому? — спросил Парус. Отрава приподнялась на локте. — Ты не видишь этого, Парус. Не видишь, потому что не хочешь. Но все это сказка и больше ничего. Ее придумал Иерофант. Не хочу быть пешкой в его игре, с которой можно делать все, что заблагорассудится. Если я не могу решать за себя, то вообще ничего не буду делать. Если я не могу действовать по своей воле, — девушка опустила глаза, — уж лучше умереть.

Она видела, что Парус поник, но всеми силами пытался понять ее слова.