|
Ну, не срок для чугуниевой болванки со взрывчаткой. А желающих поиметь этого добра было много. Чего уж теперь греха таить, подворовывали. Да не слабо так. По документам, взорвано, а наделе… А ведь еще тротил, которым это уничтожалось. Все имеет спрос. И продавали. Криминалам продавали. Чеченам продавали. Датам продавали. Таджикам продавали. Киргизам продавали. У них ведь тоже неспокойно было. Браконьерам продавали. Короче, увлеклись так, что даже не смотрели, кому продаем. Уже и домики себе строить начали да тачки-иномарки купили. Ну и продали партию мин фээсбэшникам. — Кожевников засмеялся. — Кому? — ФСБ. Ну, спецслужба такая. Контрольную закупку они сделали и повязали нас. Всю нашу трудовую артель. Корешок мой, Вася, дурку загнул. Решил сотрудничать со следствием и слить командование, которое тоже продавало и в гораздо более крупных размерах. Прямо в масштабах госкорпорации, всем, кому не лень. Но это, оказывается, было лишним, в смысле, говорить про начальство. Вот и помер корешок мой в следственном изоляторе от острой сердечной недостаточности. Я-то сразу смекнул, что военные шишки решили своих конкурентов на рынке боеприпасов руками ФСБ устранить. Заодно помочь друзьям особистам доложить о раскрытии очередной опасной бандгруппировки. Там ведь, по слухам, дело как было? Прикинь, большие звездные начальники готовят на продажу очередную партию боеприпасов. Называют новую цену. Ну, типа, господа абреки, инфляция. Законы рынка и прочая херня. А они им: вы, кафиры, оборзели. У нас есть люди, которые дешевле продадут. Ну, мы, в смысле. Вот и занялись нами те, кто постарше рангом. А Васька не допер, дурилка. Загремел я на зону. Эх, дочка. Вот там, под Верхоянском, школа выживания была, это да! Все былое просто померкло. Таким премудростям научился, что сейчас мне эта послеатомная жизнь не в тягость совсем. Да и война освободила меня из мест лишения, как говорится. И многих других зеков. А уж они-то приспособлены выживать, будьте здрасьте. Вот как-то так. — Интересная какая у тебя жизнь, — проговорила задумчиво Сабрина, скорее не потому, что так считала, а для поддержания разговора. Из всего этого повествования она запомнила только рождение в вездеходе, в пургу и мороз. — Да уж, не соскучишься. — Кожевников сделал еще глоток из фляжки и тряхнул головой. «Наверное, есть в этом какой-то смысл. В рождении вопреки обстоятельствам. Жизнь продолжается. Должна продолжаться», — подумала девушка, и тут же вспомнились еще не растворившиеся во времени слова Марины. О том, что она беременна. — Слушай, дядя Витя, а чего ты мне про коптилку говорил? Помочь вроде просил? — Да ты не вникай, Сяба, — пробормотал Кожевников, налегая на еду. — Отдыхай пока. Покушай. Не к спеху. — То есть как? — Она напряглась. Сработал какой-то потайной механизм в разуме, заставив ее резко выйти из расслабленного и задумчивого состояния. И еще кое-что всплыло из глубин ее памяти. Что-то старое и очень плохое… — Я не пойму, дядь Вить. То вдруг ты просишь остаться, чтобы помочь. А теперь и не надо? Что случилось? — Не вникай, — повторил Кожевников, не глядя на собеседницу. Напряжение стало расти с невероятной скоростью. Сабрина привстала. Осмотрелась, ища причину тревоги. Взгляд замер на хижине отшельника, на приоткрытой двери. — Не поняла я… А что Тор прятал за пазуху, когда заходил в берлогу твою и выходил, а? Она резко поднялась и, сняв со стены канделябр со свечками, бесцеремонно вошла в жилище. — Эй, дочка! Куда свет понесла?! Темно совсем стало! — доносился снаружи голос Кожевникова. |
