|
Так ли, иначе, но обычный человек, землянин или фаата, не смог бы управлять летательным модулем, сделавшись то ли придатком его механизмов, то ли живым АНК, а заодно – стрелком и блоком ментальной связи. Коркорану, прошедшему спецподготовку, удавалось выдержать полчаса, в лучшем случае – сорок-пятьдесят минут, и это был предел. Времени едва хватало, чтобы вывести модуль на нужный курс или приземлить в каком-то подходящем месте.
Себе самому он казался ракетой, пронзающей плотные воздушные слои. Кожа-обшивка раскалилась, но спрятанные под ее броней оружие, двигатель, регенератор и остальная машинерия работали безотказно: он ощущал, как поступает в кабину дыхательная смесь, как, разгоняя его кораблик, ровно и мощно вибрируют гравитаторы, как трепещет плазма в тугих объятиях силового поля, готовая по его желанию выплеснуться в пустоту тонким обжигающим шнуром. Кроме собственных глаз, затуманенных болью, он глядел на мир десятками зрачков, и все увиденное соединялось в целостную картину: стремительно удалявшийся фрегат, солнце, метавшее в космический мрак призрачные протуберанцы, звезды, горевшие в бархатной сфере небес, черная полоса Провала. Прекрасное зрелище! И полет под солнцем и далекими светилами был бы так чудесен, если бы не боль… Они покинули фрегат на орбите Роона, оставив его в двух миллионах километров от планеты. С одной стороны, это обеспечивало скрытность, с другой – оперативность действий: если Коркоран не сможет поднять с поверхности свой аппарат, «Коммодор Литвин» придет за ними в течение шести часов или отправит на выручку «сапсаны». Радиосвязь не предусматривалась, если только не возникнет экстренный случай, а для пересылки сведений на модуле закрепили консоль с двумя информзондами. Зонды, позиционные датчики, приемник и курсовой компьютер – вот и вся модернизация кораблика фаата; остальное в нем было чужим, сделанным в Новых Мирах или у неведомой звезды, сиявшей по другую сторону Провала. Все тут чужое, думал Коркоран, борясь с приступами боли. Все чужое, не земное, даже экипаж: один наполовину человек, другой – так вовсе чудо-юдо, увечный эмиссар протеидов… Он через силу усмехнулся, ощущая ровную пульсацию двигателя и корректируя курс; только миллиметр отделял красную точку от зеленого маркера. Миллиметр на экране, восемь тысяч километров в пустоте, восемьдесят секунд полетного времени, миллион раскаленных иголок, пронзающих кожу… Красная точка растворилась в зелени, курсоуказатель тихо звякнул, и Коркоран, ухватившись за края контактной пленки, начал отдирать ее от тела. Вывалившись из тугого кокона, он лег на пол ничком, вытянул ноги и глубоко, с облегчением вздохнул. Сухие теплые ладони Зибеля прикоснулись к нему, стали массировать шею, плечи и голую спину, растирать затылок. – Ну, как ты? Живой? – Живой, живой, – прохрипел Коркоран. – Мы на курсе. Теперь еще бы посадить этого ублюдка… все кишки вымотал… Жжение исчезло. От рук Зибеля струилась бодрящая теплота. В передней части кабины, перед обвисшим веретеном контактной пленки, поблескивал вогнутый полусферический экран с искрами звезд. Курсоуказатель выводил тихую нежную мелодию. Они неслись к Роону, приближаясь к нему на сто километров за каждую секунду. – Сейчас все пройдет, – сказал Зибель. – Ну, вот, уже прошло… Ты в порядке. Коркоран попробовал сесть, но это ему не удалось. – Какой там порядок, – буркнул он. – Вид, наверно, как у покойника… – Нормальный вид. Хочешь, покажу? Черты Клауса поплыли, лицо начало стремительно меняться: подбородок сузился, радужка глаз посветлела, почти растворившись на фоне белков, губы сделались ярче, волосы стали черными, короткими и очень густыми. |
