Он положил трубку, но позу не переменил.

— Из Рима? — спросила жена, не отрываясь от книги.

Он кивнул:

— Ну, я не Соломон, — сказал он. — А надо бы им быть.

— Хоть бы ты другому кому предоставил иногда трудный выбор. Для разнообразия. А то все сам да сам. Мне иногда кажется, что ты норовишь самого Господа Бога отпихнуть…

— На сей раз мы с Богом на равных. И, насколько я его знаю, он-то увернется, а меня подставит. Бог о своей репутации печется.

— А как у тебя с Мемуне?

— Ох уж этот… — он произнес крепкое слово на идише, потому что на иврите подходящего не нашлось. Если надо выразить презрение, осрамить, убить словом, то уж тут только идиш. Свой небольшой, но тщательно подобранный запас ругательств и проклятий на идише он позаимствовал у тестя — тот прибыл с семейством в Хайфу летом сорок восьмого, когда на галилейских холмах раздавалась еще пулеметная дробь. Сойдя на берег, передал годовалую дочурку жене, опустился на колени и поцеловал грубый портовый бетон, потом поднялся, снова взял ребенка на руки и двинулся вперед, туда, где только еще предстояло возникнуть государству Израиль, бормоча молитвы на иврите. Никогда в быту он не употреблял этот язык, только идиш, в горе и в радости. Когда его дочь выросла и собралась замуж за субъекта, который ничего собой не представлял, ровным счетом ничего — ну полицейский, ну чуть повыше, да еще форму не носит, — он в конце концов и с этим смирился и установил с зятем добрые отношения. Больше того — за постоянным их взаимным подшучиваньем и поддразниваньем крылась подлинная привязанность и дружба. А в свое время предложение, сделанное Бен Товом дочери, повергло главу семьи в бурное, отчасти утрированное отчаяние:

— Слышать не желаю! Я три года в Треблинке провел!

— Так это когда было-то!

— Ну и что? Вавилонская башня когда рухнула, две тысячи лет назад? И что, об этом уже перестали говорить?

Он бормотал проклятия, поминая Белосток и Ригу. «Полицейский, а туда же — пытается меня учить!» Заканчивались эти тирады неизменным призывом строго соблюдать заветы предков…

— …Тебе так каждый плох, — не унималась жена.

— Чтобы принять решение, смелость нужна. А Мемуне — где он ее возьмет? Ха! Тут требуется политическое чутье. И способность любить кого-то, кроме самого себя. И чувство истории, чувство судьбы, если хочешь. Да он и слыхом не слыхал о таких вещах.

— А этот ваш комитет?

— Ты что, видела когда-нибудь комитет, который может проявить смелость, не говоря уж о любви?

— Ну посоветовался бы с кем-нибудь…

— Даже с тобой советоваться не собираюсь.

— Скажи на милость, какой гордый! Смотри, плохо кончишь.

Жена снова уткнулась в книгу, зная наперед, что его не переубедишь. Да и что, собственно, она знает о его работе, чтобы с ним спорить? Так, какие-то обрывочные сведения. Может, он рассказывает даже больше, чем позволено по инструкции, но всего-то не говорит… Перед тем как выключить свет, она положила руку на плечо мужа:

— Пожалел бы ты себя. Подели свои заботы.

Но он уже спал.

— Инструкции нашему приятелю такие, — распорядился он.