— На каких свидетельствах, сэр, вы основываете свое мнение?

— Это не мнение. Это мое суждение.

— Но ваше так называемое суждение должно быть основано на имеющейся информации.

— На имеющейся информации? Я потратил жизнь и состояние на изучение этого города, мистер Торнтон.

— Это к делу не относится.

— Я день и ночь работал, чтобы открыть для археологии новый мир. Я сделал столько, сколько ни один человек не сделал и не мог сделать.

— Вы говорите только о себе…

— Не прерывайте меня. Отныне Троя будет стоять в веках, пока на земном шаре живут люди. Жителей Трои воспел Гомер и тысяча других поэтов с тех самых пор, как поэты начали слагать стихи. Троянцы всегда были европейцами, а не азиатами. Мысль о том, что они пришли с востока, противоречит здравому смыслу. Неужели мы станем ниспровергать мировую традицию ради вашей теории?

Торнтон, несмотря на все старание сохранять спокойствие, очень рассердился.

— Разрешите мне продемонстрировать вам еще вот это, герр Оберманн. И скажите мне, если это тоже покажется вам моей теорией. — Он взял глиняную табличку с изображением топора и четырех отсеченных голов. — Разве вы не видите, что это жертвы и орудие их умерщвления? Это изображение человеческого жертвоприношения!

Оберманн отвернулся и не стал смотреть.

— Неужели вы думаете, что мне интересна эта чепуха? — Он выхватил у Торнтона табличку и швырнул в угол. — Вы решили уничтожить меня и мою работу! Вас подослали мои враги в Англии, которые не успокоятся, пока не осмеют меня и не заставят замолчать!

— У меня нет такого намерения. — Как только Оберманн принялся кричать, Торнтон успокоился. — Я рассказываю вам о том, что я открыл. Только и всего.

— Что вы открыли? А как же мои открытия? Я совершил чудо, мистер Торнтон! Никто в Англии не понимает этого! А ваш музейчик — гнездо змей, которые только и ждут, чтобы ужалить меня.

— Поверьте мне, сэр, это неправда. Мы чтим ваше имя.

— Ну, достаточно! — Оберманн с явным усилием взял себя в руки. — Я рассердился на вас, это лишает меня сил и укорачивает мне жизнь. Я не могу этого себе позволить.

— Мне очень жаль, если я вас рассердил.

— В самом деле? — Оберманн внимательно посмотрел на Торнтона. — Тогда давайте мириться. Существует старинный греческий обычай для завершения спора. Тот, кто затеял ссору, произносит строки из восьмой песни "Одиссеи": "И если сказал я дерзкое слово, пусть ветер его унесет и развеет". Другой отвечает ему словами восемнадцатой песни "Илиады": "Гнев оскорбленного сердца в груди укрощаем". Вы помните слова из "Одиссеи"?

— Но я не начинал спора, герр Оберманн. Я просто изложил выводы своей работы.

— Значит, я должен винить себя?

— Вы произнесли резкие слова, сэр.

— Хорошо, пускай. Неважно.

Он прочел наизусть строки Гомера, и с его подсказкой Торнтон произнес ответную реплику.

— Теперь мы снова друзья, — сказал Оберманн. Он попытался улыбнуться, но не сумел, и торопливо ушел.

Торнтона трясло. Он сел на постель и попытался успокоиться. Он в полной мере ощутил гнев и презрение Оберманна и понял, что не сможет оставаться в Гиссарлыке.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Очнувшись, София поняла, что лежит на кровати в номере гостиницы "Центральная" в Чанаккале, а деревянные лопасти вентилятора медленно, с шумом вращаются над ней.