Мунаг вскоре нашел короткую тропку. Оглядываясь назад, он удостоверился, что по меньшей мере десять минут его никто не преследует, и быстро скользнул между двумя глыбами обтесанного камня, обрамлявшими скрытый вход.

Через десяток шагов мрачный проход перешел в окруженное высокими стенами ущелье. Торговца поглотили тени, и он понесся между ними. До заката осталось сотня ударов сердца, полагал он — недоразумение со Сжигателями мостов может оказаться роковым, а он обязан не обмануть доверия.

— Кроме всего прочего — прошептал он, — Боги не славятся милосердием…

Монеты были тяжелыми. Сердце тяжело стучало в груди. Он не привык к таким усилиям. Он был мастером, в конце концов. Все эти неудачи, эти опухоли в паху… однако талант и дар видений только отточились от перенесенных страданий. 'Тебя избрали именно за эти слабости, Мунаг. И за мастерство, конечно же. О да, мне необходимы твои умения…

Божье благословение наверняка избавит его от опухолей. А если нет… Трех сотен консулов вполне достаточно для оплаты лучшего целителя там, в Даруджистане. В конце концов, неразумно ставить только на божью благодарность. Рассказы об аукционе в Крепи были близки к истине — он предусматривал альтернативы, заранее чертил планы отступлений. И, хотя искусство резчика и гравера почиталось меньшим из его достоинств, он не был столь скромен, чтобы отрицать высокое качество своей работы. Конечно же, это не могло сравниться с его картинами. Никогда не сравнится…

Он спешил вдоль по тропе, игнорируя необычайный туман, смыкавшийся вокруг. Еще десять шагов, и он прошел сквозь врата садка, трещины и скалы Восточно — Талинских Холмов внезапно исчезли, туман рассеивался, открывая взору однообразную каменную равнину под бледно-серым небом. Неподалеку виднелась оборванная палатка, над ней голубыми завитками клубился дым. Мунаг поспешил к ней.

Задыхаясь, ремесленник упал перед входом и поскреб завесу.

Внутри прозвучал сухой кашель, голос проскрежетал: — Войди, смертный.

Мунаг вполз внутрь. Густой едкий дым атаковал его глаза, ноздри и горло, но после первого же вдоха легкие очистились от холодного напряжения. Склонив шею и потупив глаза, Мунаг стоял и ждал.

— Ты опоздал, — сказал бог, тяжко сопя при каждом вдохе.

— На пути были солдаты, господин…

— Они раскрыли тебя?

Мунаг улыбнулся грязному тростнику, набросанному на пол палатки. — Нет. Они обыскали мешок, как я и ожидал, но не меня самого.

Бог снова закашлялся, и Мунаг услышал, как по полу проскрежетала медная жаровня. На угли упали семена, дым загустел.

— Покажи.

Ремесленник сунул руку под изношенную тунику и вытащил пухлый пакет размером с книгу. Развернул, достал колоду деревянных карт. Не поднимая головы и жмуря глаза, Мунаг толкнул карты по направлению к богу, рассыпав их.

Дыхание бога прервалось, послышался тихий хруст. Голос раздался ближе. — Уродства?

— Да, господин. По одному на каждую, как вы повелели.

— Ах, это радует меня. Смертный, твое искусство непревзойденно. Поистине вот изображения боли и несовершенства. Они искажены, полны страдания. Они оскорбляют глаз и терзают сердце. Более того, я вижу в лицах застарелое одиночество. — В его голосе появилось холодное удовлетворение. — Ты изобразил свою собственную душу, смертный.

— Я познал в жизни мало счастья, хоз…

Бог сердито шикнул: — Не стоит ждать его. И в этой жизни, и в тысяче иных суждено тебе страдать, ожидая конечного спасения — если считать, что ты вообще сможешь выстрадать это спасение!

— Молю, чтобы страдание мое не прекращалось, хозяин, — едва вымолвил Мунаг.

— Ложь. Ты мечтаешь о комфорте и довольстве.