— Может, в этот раз. Моя точка зрения: если и будет случай сбежать — с ней — нам скорее подвернется помощь в Капустане, чем в этих пустых просторах…

— Салтоан…

— Неделя пути, а в такой телеге еще дольше. К тому же, этот город — воплощение немытого пупка самого Худа. В Салтоан я не взял бы даже мамашу Раллика Нома — помнишь, как она управлялась с топором?

Муриллио вздохнул. — Раллик Ном.

— И что?

— Был бы он здесь.

— Зачем?

— Мог бы убить кое-кого. Кого угодно. У него чудный дар упрощать дела.

Коль хрюкнул: — Упрощать дела. Погоди, я ему еще расскажу. Эгей, Раллик, ты не ассасин, ты просто человек, упрощающий дела.

— Ну, по любому это трепотня, потому что он исчез.

— Он не умер.

— Откуда знаешь?

— Просто знаю. Итак, Муриллио, мы подождем до Капустана?

— Согласен. А там последуем примеру Крюппа и Лисы. Ускользнем. Пропадем. Видит Худ, не думаю, что кто-либо заметит. Меньше забот.

Коль помедлил. — Муриллио, если мы найдем кого-то, кто сможет сделать что-то для Майб — ну, похоже, это дорого обойдется.

Тот пожал плечами: — Ну, не впервой мне лезть в долги.

— Как и мне. Как я понимаю, это будет означать наш финансовый крах, а все, чего достигнем — более мягкого конца ее жизни.

— Ну, стоящий обмен.

Коль не просил другого подтверждения решимости своего друга. Он слишком хорошо знал Муриллио. Да, это ведь просто монета. Не важно сколько — честный обмен, облегчение страданий старушки. Тем или иным путем. По крайней мере, мы позаботимся — даже если она больше не очнется и не узнает, что мы сделали. Да так даже лучше. Проще. Чище…

Вой отразился эхом, словно из глубокой пещеры. Прозвучал, обернулся вокруг себя самого, так что погребальный стон стал хором. Бесчисленное количество звериных голосов, голосов, разрывающих само время, превращающих вечность в простое теперь.

Голоса зимы.

Однако звучал он с юга, из места, куда не может добраться тундра, где деревья уже не по колено высотой, но поднимаются над ее головой, такие же потрепанные, порванные ветрами, костистые. Теперь ей можно спрятаться, остаться незримой, не пригибаясь к самой земле.

Воющему ответили его родичи. Звери — загонщики, все еще идущие по следу, но сейчас потерявшие ее из виду. Она скользнула за черную ель. Болотистая почва жадно присосалась к босым ногам, густая, темная, нечистая вода бурлила, когда она переходила мелкие холодные пруды. Ее окружили громадные москиты, вдвое крупнее виденных на равнинах Ривии. Мошки ползали в волосах, кусали кожу. Ноги покрывали круглые черные пиявки.

Почти не глядевшая под ноги, она наткнулась на широкие рога, вросшие в развилке дерева на уровне ее глаз. Порез на правой щеке засаднил, засочился кровью.

Это приближается моя смерть. Это дает силу. Я оттягиваю последний миг, и они не могут меня поймать.

Не могут поймать.

Пещера была прямо впереди. Она еще не могла ее видеть, и в окрестном пейзаже ничто не указывало на возможность таких геологических образований, но эхо становилось ближе.

Звери зовут меня. Обещание смерти, и оно дает мне силу. Это зов сирены…

Вокруг сомкнулась тьма. Она поняла, что прибыла на место. Пещера имела форму души, души, затерянной в самой себе.

Воздух влажен и холоден. Насекомые больше не жалят, не ползут по коже. Камень под ногами сухой.

Она ничего не могла разглядеть, и вой стих.

Ступив вперед, она знала, что движется в своем уме, только в уме, бросив тело, ища, отыскивая воющего зверя.

— Кто?

Голос заставил ее задрожать. Голос мужчины, глухой, дребезжащий от боли.