— Сегодня ночью. При удаче но не сможет слова вымолвить до самого Маурика.

— Милая подруга, ты не поняла нехарактерное молчание Крюппа. Он молит! Нет, он просто просит, чтобы ты более не уделяла ему свои поистине драгоценные удары и этой ночью, и следующей! Он слишком нежен духом, слишком изранен, поцарапан и выбит из колеи. Крюпп никогда не испытывал ничего ужаснее сказанных заушений, и ни за что не пожелает он повторения такого испытания. Но не в этом объяснение необычайной краткости, сего двухдневного траурного, нет, гораздо более мрачного, чем траурное, молчания, столь несвойственного для почтенного Крюппа. Объяснение! Крюпп, дорогие друзья, думал.

Да, он думал! Так, как никогда раньше не думал. Если раньше он думал, то не так. Думы. Просиявшие славой, столь яркие, что способны ослепить смертных, столь темные, что способны прогнать все темные страхи, оставив лишь чистую отвагу, на коей можно, словно на плоту, заплыть в устье рая!

Хетан фыркнула. — Это были не заушения. Это просто шлепки. Ну да ладно, сегодня ночью я угощу тебя и заушениями, чудо в тапочках!

— Крюпп молит так, как никогда не молил: да не опустится тьма! Стой, милосердная тьма! Да не озарят тебя ужасающие сполохи молниеподобных ударов! Идем вперед, о бравый Вискиджек! И вперед! Без остановки, без привала, без задержки! Сотрем наши ноги до колен, умоляет Крюпп! Ночь за ночью! О ночь! Она манит роковыми соблазнами слабые души — мул уже ощутил это, о, поглядите на бедное животное — оно утомлено тем, что могло лишь видеть, но не остановить! Оно почти умирает от несказанного сочувствия!

О, не слушайте, как Крюпп откроет свое тайное желание — быть уничтоженным руками прелестной женщины! Не слушайте! Не слушайте, пока сам собой не развеется смысл его слов…

Хватка взирала на черные воды Залива. По течению плыли ледяные глыбы, с грохотом сталкивались, пробивая себе путь к морю. На востоке гавань Коралла была белой, словно зимнее поле. Перелет от реки Эрин занял полночи. Отсюда Сжигатели мостов пойдут пешим шагом, скрываясь под пологом темного горного леса.

Он поглядела на возвышенность, на которой собрались капитан Паран, Быстрый Бен, Штырь, Голень, Пальцыног и Синий Жемчуг. Собрание магов всегда ее нервировало, особенно когда на нем присутствовал Штырь. Под этой власяницей и кожей обитала душа сапера, наполовину безумная — как у всех саперов. Магия Штыря была совершенно непредсказуема. Не раз она видела, как тот одной рукой открывает садок, а другой бросает морантские припасы.

Другие три колдуна — Сжигателя не так страшны. Синий Жемчуг — крошечный напан, бреюший голову и намекающий на обширные знания тайн Пути Рюза.

Голень был сетийцем, и показывал значение своей крови, напяливая на себя множество амулетов и безделушек северных племен Квон Тали — хотя эти самые сетийцы, глубоко вовлеченные в общую культуру Квона, уже не существовали как народ. И все же Голень носил вместо мундира романтизированные версии народных одеяний сетийцев (все они были изготовлены одной швеёй из театра в Анте). Хватка не знала точно, каким садком владеет Голень, потому что обычно он успевал закончить свой ритуал призывания силы лишь к концу битвы.

Пальцыног заслужил свое прозвище, отрезая у мертвых врагов пальцы ног — не важно, он ли их убил, или не он. Он сварганил какой-то высушивающий порошок и обрабатывал трофеи перед развешиванием на груди, отчего пах сухим склепом. Или плохо побеленной бедняцкой трущобой после дождя? Он называл себя некромантом, и некий крайне неудачно проведенный им в прошлом ритуал сделал его сверхчувствительным к духам — они бредут за ним, уверял он, но, отрезая пальцы с мертвых тел, он заставляет духов спотыкаться, терять устойчивость и в конце концов отставать.

Он и в самом деле выглядел одержимым… но, думала Хватка, кто же не будет одержимым, таская на себе пальцы мертвецов?

Перелет был утомительным.