А Поплавский продолжал бесцеремонно ее ласкать, без труда отводя руки девушки, которыми она в последней попытке старалась прикрыться.

— Мне дважды повезло, — дышал он ей в ухо, — трижды, четырежды. Ты, оказывается, страстная девица. Не люблю холодных. Напрасно мне твердили, что ты, скорее всего, холодна… О, женщина с такой грудью не может быть холодной.

Он опять стал всасывать ее в свое душное змеиное нутро, даже не пытаясь бороться с последними застежками и завязками, а попросту обрезая их своим острым ножом.

В конце концов и Лизой овладело странное возбуждение. Она уже лежала на широкой жесткой скамье, вся истерзанная его руками и губами, а нечто внутри ее пульсировало и ждало чего-то еще, какого-то последнего действия, какового никто еще с нею не проделывал, но должен был сделать, иначе она могла задохнуться, сгореть от сжигавшего ее изнутри огня. Это желание стало таким сильным, что она застонала. Казалось, вонзись сейчас в нее кинжал, она не почувствует боли…

Впрочем, нет, она боль ощутила, но какой-то частью сознания, остальное ее существо содрогалось в конвульсиях, и непонятно было, что это — невероятное, адское вожделение или смертельные судороги…

Но Лиза не умерла. Она лежала боком на неудобной скамье, абсолютно нагая, прикрытая Станиславом каким-то не то пледом, не то одеялом, и смотрела на бледное, осунувшееся лицо своего не то жениха, не то мужа, на его вздымающуюся грудь и недоумевала: неужели этот человек заставил ее позабыть свой облик, свои привычки, свои сами собой разумеющиеся ощущения, чтобы на время превратиться в существо, ничуть не напоминавшее прежнюю Елизавету Астахову?

— Не волнуйся, — проговорил он, не открывая глаз, — мы обвенчаемся. В первом же костеле…

Костеле? Разве не в церкви? Ах да, он же наверняка католик… Но думалось об этом как-то отстранение, будто о чем-то необязательном…

Теперь для нее не было возврата назад, в прошлую безмятежную жизнь. Ее душа больше не принадлежала ни богу, ни ей самой. Вообще, Лизе казалось, что у нее больше нет души… Между тем повозка, или, как про себя Лиза называла ее, рыдван, все катила и катила.

Лиза ехала завернувшись в одеяло — ее роскошное подвенечное платье теперь ни на что не годилось. На первой же остановке Станислав оделся и куда-то ушел, наказав ей:

— Сиди, наружу не выглядывай. Юзек будет тебя охранять. И без глупостей!

О каких глупостях могла идти речь, если она была в чужой стране, неизвестно, в какой местности, — до нее доносились слова, которых она не понимала, — да к тому же она была без одежды.

Через некоторое время Станислав вернулся с коробкой, в которой Лиза обнаружила скромное платье и кое-какие предметы женского туалета, в чем, к ее удивлению, Поплавский прекрасно разбирался.

Он, как опытная горничная, помог девушке одеться и набросил на ее плечи накидку.

Станислав вышел из повозки и подал ей руку.

— Пойдем, нас ждет ксендз. Свидетелем будет Юзек и один добродетельный пан, который согласился помочь несчастным влюбленным, сбежавшим от жестоких родителей.

Влюбленным! Хорошо, хоть платье будущий муж купил достаточно закрытое, чтобы окружающие не видели ее истерзанного тела.

— А твой ксендз знает, что я — православная?

— Он не знает даже, откуда ты, из какой страны.

Это очень бедный костел, а сумма, которую я пожертвовал на его алтарь, показалась ксендзу огромной…

Лизе не оставалось ничего другого, как покориться.

— Не бойся, я не стану склонять тебя к тому, чтобы ты обязательно переменила веру, — пренебрежительно проговорил Станислав. — Единожды поклонишься, потом перекрестишься вот так, по-нашему.