— О господи! — выдыхает тетя Настя. — Да откуда ж ты узнал…

— Ниоткуда! — огрызаюсь. — Вы знали, да?

— Юр, так ведь… — она никак не может найтись, что сказать, как бы оправдать свою ложь. — Господи! Да какой же он мерзавец, ребенку-то такое рассказать! Вот ведь…

— Отстаньте! — я отталкиваю, когда она пытается обнять меня.

Бесит, что тетя Настя называет меня ребенком! Просто вымораживает!

— Какой же гад… — продолжает причитать она.

— Да не он это рассказал! — кричу. — Я сам узнал!

— Как же?

— Да никак!

Мы замолкаем. А потом я спрашиваю, могу ли пожить тут, и тетя Настя с удовольствием соглашается.

Спать мне приходится на неудобном раскладном диване. Тетя Настя живет в однушке, сама спит на кровати за ширмой, а мне теперь стелет на диване. Впрочем, к черту, все равно я всю ночь ворочаюсь. Я все думаю, как же так получилось, как же вышло, что мой отец и вдруг такой. Часа в три ночи тетя Настя обнаруживает себя — тоже не спит.

— Они с мамой поэтому разошлись, да? — спрашиваю я тихо.

— Поспи, Юр…

— Да что поспи! — моментально вспыхиваю. — Поэтому, да? Потому что она узнала, что он из этих?

— Ох, Юр, — тетя Настя встает со своей кровати и присаживается рядом со мной на диван. — Как-то не знаю даже, как тебя сказать…

— Ну, как-нибудь скажите уж!

— В общем, да, из-за этого. Ну как же можно было с ним дальше-то жить, если он вон что…

— А что ж вы мне ничего не сказали!

— Да как же… Ты же ребенок еще… о таком-то…

— Да ну вас!

Я машу рукой и накрываюсь с головой одеялом. Я ведь даже не думаю, как чертовски далеко мне утром ехать в школу. Я ведь даже представить не могу, какой меня там ждет ад.

На первый урок я опаздываю и отсиживаюсь в коридоре. Вхожу в класс на перемене. У нас английский, но это неважно. Важно, что в миг на меня выливается просто канистра едкого смеха. Какое-то презрительно фырканье, шушуканье. Я прохожу на свое место — мы сидим с Танькой, она типа моя девушка последний месяц. И вот значит, подхожу я, бросаю рюкзак возле парты, сажусь, а Танька мне:

— Слушай, Юрк, а ты случайно тоже не того?

— Кого? — таращу на нее глаза.

— Ну, может, тебе от отца передалось, и ты на самом деле тоже голубой…

— Ты что! С ума что ли сошла! Вообще поехала!

— Да ну а что… Говорят, это генетически передается.

— Дура!

— Сам такой!

Мне так паршиво становится, так обидно и прям отвратительно от всего, даже от самого себя. На следующей перемене Пашка, мой друг, теперь уже, полагаю, бывший, поворачивается ко мне, смотрит так мерзопакастно-прищурено, потом хихикает:

— А ты видел, как твой папочка со своими дружками, — он складывает большой и указательный пальцы левой руки кольцом и просовывает в них средний палец правой.