Допоздна я мотаюсь по улицам и по подъездам — там греюсь. Покупаю бутылку пива в остановочном ларьке, где всем насрать, что мне всего пятнадцать. Когда тетя Настя звонит третий раз и спрашивает строго, когда я приду, волочу промокшие и замерзшие ноги и ней. Только говорить не хочу и есть ее дурацкую еду.

— Ну, поешь пельмешков, Юр! — как обычно начинает она.

— Да не хочу! Стремные у вас пельмени! Лучше пиццу заказать!

— Да конечно! — фыркает тетя Настя. — Ерунду всякую приучился есть! Нормальную еду надо…

— Пельмени что ли ваши нормальные?

— Да уж лучше, чем пицца!

— Не буду пельмени!

— Ну и сиди голодный тогда!

— Ну и сдохну лучше с голоду, раз нормальной еды нет!

Так хочется выйти из кухни, пойти к себе и громко хлопнуть дверью, чтобы штукатурка на потолке задрожала, как я делал, когда мы цапались с Андреем. Он отчитывал меня за что-нибудь, я бунтовал и закрывался в своей комнате. Туда он не заходил никогда без моего разрешения. У нас было негласное правило — если закрылся в своей комнате, то к тебе нельзя. Моя комната там очень быстро стала моим непреступным фортом. Там был мой мир. Андрей даже бардак разрешал, только чтобы он его не видел. А тут… Черт, у меня даже угла собственного нет. Нет даже двери, которой я мог бы хлопнуть, чтобы выпустить пар. Только разве то в туалете закрыться. Так я и делаю. Но противно ведь. Там еще плитка какая-то стремная, коричневая, как будто в цвет говна. Аж тошнит. Тетя Настя сидит на кухне, лопает пирожки. Какие ей пирожки, на фиг, и так скоро перестанет в проем помещаться! Пошла бы хоть спортом позанималась! И опять я вспоминаю, как мы с Андреем приходили в тренажерный зал, он шел заниматься с Русланом, а я прыгал на беговую дорожку, вставлял в уши музыку, и так мне было кайфово. Перед этим мы могли еще заехать в какую-нибудь кондитерскую и схомячить по огромному куску торта. «Все равно сейчас спалим», — говорил Андрей и подмигивал мне. Бесят эти воспоминания! Бесит, что они лезут мне в голову! Закрываюсь одеялом и сижу полночи в телефоне.

Утром в субботу беру ноутбук и сваливаю в тайм-кафе. У меня остались еще деньги, которые давал Андрей, и хватит, чтобы протянуть выходные. А там и печенья есть, и кофе, и интернет быстрый, — не пропаду. Всю субботу безвылазно торчу в этом кафе и питаюсь только печеньем. И бесконечно ищу и читаю в интернете про геев. Читаю и вспоминаю те брошюры, которые заставлял изучать Андрей. Черт, как же тогда его, должно быть, все это задело. За живое, точно. Не в Руслане вовсе было дело, хотя он, конечно, молодец — поддержал отца, чтобы он себя не выдал. Нет, стоп! Еще чего не хватало, чтобы я ему сочувствовал! Он мне все эти годы врал! Да все мне врали. Все взрослые. Каждый, включая родную мать. Вот зачем они так! Чтобы потом на меня все это дерьмо вылилось единовременно? Ну, сказали бы мне сразу, ну, в десять лет. Я бы тогда не понял ни фига, кто такие геи, что им надо, ну и жил бы просто с этой мыслью, привык бы. Живут же люди с одной ногой или вообще без ног. Все-таки взрослые удивительно глупые.