Три гриба ядовитых цветов: темно-зеленый, темно-красный и темно-желтый – от соприкосновения с воздухом подрастают до трех сантиметров. Их тела-веретена напоминают гигантский мотыль. Под шляпкой угадывается подобие лица, на котором можно различить нечто вроде глаз и носа.

– Такую воду я пить не стану,- отказывается Ацуко, а самой невтерпеж.

– Так это же углеводы.- Хасимото, сунув в колбу палочку, вытаскивает и отгрызает шляпку из желтой субстанции.

Сдерживая рвотные позывы, Ацуко смотрит на колбу. Лицо красного гриба – вылитая она.

– Ха-ха-ха,- закатывается смехом Хасимото. Ацуко поворачивается к нему, но видит лицо Инуи, а вместо тела – гриб зеленого цвета. Вдруг и она становится грибом, а ее тело, как пряжей, оплетает своими ногами-грибницей Инуи.

– Это сон,- восклицает Ацуко, шокированная появлением Инуи. Ее красное тело становится красной майкой, а сама она перевоплощается в Паприку. «Что-то я рано сегодня легла. Который час? Только семь? А Инуи не промах: тоже хотел спокойно поспать, чтобы ему не мешали. Что на уме у старого беса – никому не известно. Ну и выдержка у него… поразительно!»

– Хасимото! На помощь! – Паприка пытается докричаться до Хасимото.«Я не могла ошибиться – это был он,- думает она.- Он прикорнул, выкроив время для сна, и видел, будто проводит опыты вместе со мной». Паприка представила, как Инуи и Осанай заставляют слабохарактерного Хасимото спать в часы, пока она сама бодрствует, чтобы под ее нажимом он не выдал во сне какую-нибудь тайну.

Лапшевня, где часто бывает Хасимото. Он тянется через стол, чтобы отодрать Инуи от Паприки. Как и любой человек в своем бессознательном, душой Хасимото – в прошлом, когда он еще не был врагом Ацуко Тибы. Он любит ее, хоть и понимает, что она недоступна, и Паприка об этом знает.

– Я так и думала, что ты спал.- У Паприки вырывается вздох облегчения.

– Болван! – с криком набрасывается Инуи на Хасимото. Паприка подозревает, что Инуи замышляет коварный план если не убить, то по меньшей мере довести до сумасшествия предателя, который только путается под ногами, а пользы от него никакой.

– Хасимото, беги! Или нет – проснись! – кричит Паприка. А тем временем на кухне под сковородой вспыхивает огонь – и пламя тут же взметается ввысь.

Но поздно! Инуи, превратившись в бога Амона, обвивает змеиным хвостом тело бедняги, изрыгая из пасти огонь. Бог Амон. Демон-маркиз. Поскольку этот иезуитский дьявол принял облик Инуи, выглядел он весьма реалистично и внушительно, чтобы напугать Хасимото. Тот вскрикнул. Ему дали понять, что своим поступком он предал учителя, чей взгляд открыто говорил: у Хасимото нет шансов на пощаду – будь то сон или явь, учитель подвергнет его суровой каре, лишив рассудка и самой жизни. Страх сковал Хасимото, и бедняга долго не замечал, что мочится в постель.

Вот уже Паприка не видит ни Хасимото, ни бога Амона. И только чувствует вонь свежей мочи – понимает, что Хасимото проснулся от ночного недержания. Но куда подевался бог Амон? Паприка в ужасе. Ей кажется, что из реальности доносится предсмертный хрип Хасимото. Что это значит? Бог Амон последовал из сна за Хасимото и теперь душит беднягу прямо в постели?

Но Хасимото спал не дома – он задремал на диване в лаборатории. И проснулся, вернувшись в реальность в смертных муках, терзавших его во сне. Какой невыносимой должна быть эта реальность, если она не избавляет от страданий даже после пробуждения, как жестока она и безжалостна, если не оставляет пути для отступления, кроме одного – на верную смерть. Бог Амон, сдавив Хасимото грудь, пронзил когтями его мошонку и опалил пламенем лицо. Если Хасимото не испустил дух от первой смерти, его так или иначе настигла вторая или третья.