Выпили. Кузьминский половинил. Антона после дозы потянуло к лирико-психологическим размышлениям. Покровительственно глядя на литератора, он рассуждал:

- Что есть материальная зависимость? Лишение свободы, тюремное заключение без видимых стен и решеток, рабство, рабство! А теперь я свободен, потому что независим. Теперь я - хозяин малой своей жизни, а не моя сучка Галька.

- Она что - разорилась?

- Она стала еще богаче, Витя. Я, я сделал так, что она стала богаче. Но нынче она, самая богатая дамочка в Москве, в моих руках.

- За твои успехи, Антон, - серьезно сказал Кузьминский и поднял стакан.

- За мои успехи ты должен пить мою водку, - вдруг вспомнил обиду Антон.

- Выпьем и твою, - пошел на компромисс Виктор.

Антон налил себе еще и, выпив, спросил в недоумении, расширенными глазами растерянно глядя на Кузьминского:

- А о чем я говорил?

- О любви, мой друг, о любви, - подсказал Кузьминский.

- О любви! - передразнил его Антон и взъярился ни с того ни с сего: Я ей дам любовь, этой суке!

- Дай, - согласился Кузьминский.

Антон ошарашенно замер и спросил с подозрением:

- Что тебе дать?

- Не мне. Ей. Любовь.

- Любовь - это сон упоительный! - пробормотал Антон и грозно добавил: - Я ей дам сон!

- Дай, - опять согласился Кузьминский. - Дай ей и сон.

- Подначиваешь, да? - разозлился Антон.

- Разве можно подначивать, все время с тобой соглашаясь?

- Значит, не веришь?

- "Веришь - не веришь" - это игра такая. И я в нее не люблю играть.

Антон из своей бутылки разлил по двум стаканам. Виктор не сопротивлялся. Молча выпили. Антону очень захотелось доказать писателю, что он, Антон, не говно, а говно - именно он, писатель. И все другие прочие. Необходимо возвратиться к разговору об этой суке. Нет, не писатель главное говно. Он просто говно. Главное говно - эта сука.

- О чем мы говорили? - еще раз спросил Антон.

- О любви.

- Что ж, поговорим о любви! - обрадовался пресс-атташе.

- А лучше "поговорим о странностях любви", - предложил Кузьминский.

- Именно о странностях! - Антон возликовал, услышав столь нужное ему определение. - Обязательно о странностях. - Передразнил Лермонтова: - "Вы странный человек". А я - не странный! Она приходит от него в высоких чувствах, истомленная нежными пистонами, а я ее раком! И по жопе, по жопе! Все терпит, высокомерная курва! И старается, работает, подмахивает. Они по вторникам и пятницам трахаются, и я ее по вторникам и пятницам! Терпит, все терпит!

- Лопнет когда-нибудь ее терпение. Кстати, кто она?

- Как кто? - обиделся на непонятливость Кузьминского рассказчик. Галька. Моя благоверная. Стерва. Сука. Тварь.

- И с такой живешь? Ну если раньше из-за бабок, то сейчас почему?

- Нравится потому что! - гримасничая, сообщил Антон.

- Садист, что ли?

- Нет, не садист, - серьезно возразил Антон. - Мне по острию ходить нравится. Я ее замазал так, что могу сдать в любой момент. Но и она, если захочет, может заложить меня с потрохами.

- Ты ее - за глотку, а она тебя - за яйца?

- Именно, Витя! - обрадовался сообразительности Кузьминского Антон. Но у нее только страх, а у меня еще и удовольствие от остроты ощущений.

- Тогда ты не садист. Ты - мазохист.

- Фуюшки! - в очередной раз возликовал Антон. - Я - сверху!

- Как и положено в этом деле мужику.

- Ты не понял, Витя! Мне есть что топтать. Ее изысканную любовь, ее надежды на тихое семейное счастье, ее мечты о будущем. А ей топтать нечего!

- Это уж точно, - охотно согласился Кузьминский.

- Не понял, - насторожился Антон.

- Чего уж тут понимать. Ты - сверху.

- Я - сверху, - удовлетворившись объяснением, повторил Антон. - Я теперь во всем сверху, понимаешь, во всем! - Загорелся вдруг в желании облагодетельствовать: - Хочешь, я твое собрание сочинений издам? Без всякой для себя выгоды, просто так.