|
Абрамов не успел ответить. Ответил за него веселый, круглый - круглая лысая голова, круглые, обтянутые шерстяной кофтой плечи, круглый живот, среднего роста мужчина, выбравшийся с заднего сиденья "паккарда": - Бык, Витя, Бык! - Какой я тебе бык? - внезапно обиделся Виктор. - Бык вон он! Охранником у тебя на заднем сиденье! Круглый был настроен миролюбиво и великодушно: - Ты на мгновение становишься быком для того, Витя, чтобы как Юпитер похитить Европу! - Боже! - изумился Кузьминский. - Луч света в темном царстве! Эрудит в серых рядах армии нуворишей! - Я не в армии, - не обидевшись, скромно признался круглый. - Я впереди. - На лихом коне, Боря? Полководец? - Знаменосец, а может, и горнист, - хихикнул Боря. - Нет, тебя не ухватить! - заглядывая в Борины волчьи глазки, заметил Кузьминский. - И не буду. Знакомьтесь, мой давний друг Константин Ларцев. Константин, до того стоявший сзади и сбоку, сделал шаг вперед и поклонился. - Не надо знакомить. Великий футболист всем знаком. А представляться надо мне: Борис Марин - предприниматель. Абрамов уже тряс двумя руками правую руку Константина, экспансивно и великодушно, как истинная знаменитость, которой не страшна конкуренция, славил всероссийскую, а может быть, и международную известность нового знакомца: - Кто же не знает Константина Ларцева? Его удары, его обводку, его пасы, восхищающие всех нас, болельщиков, много-много лет! Я счастлив, Константин, знакомству с вами. - По этому вопросу все? - заключил славословие Кузьминский. - Тогда поехали, господа хорошие! Марин и Абрамов возвратились в "паккард", а Ларцев с Кузьминским уселись в "опель", который, подождав, пристроился в хвост американцу, и покатили. За Триумфальной иностранная парочка ушла направо и, дважды вильнув в Тверских-Ямских, остановилась у мраморного с золотом подъезда, над которым полукругом сияла надпись "Казино", а под ней, уже в линеечку, "Бар. Ресторан". "Паккард" еще не заглушил мотор, когда с криком: "Борис Евсеевич!" по скользким от немыслимой гладкости ступеням скатился швейцар в форме латиноамериканского генерала и распахнул заднюю дверцу. Но к этому моменту с переднего сиденья уже выскочил на тротуар Абрамов и сказал холую с угрозой: - А меня и не узнаешь, Павлуха. Плохо мышей ловишь. Смотри, уволю. Швейцар заполошно замахал руками: - Григорий Александрович! Это вас-то не узнать! - "На миг умерьте ваше изумленье", - процитировал Абрамов и, кивком указав на стоявших уже у "опеля" Ларцева и Кузьминского, спросил: - А вот их узнаешь? - Никак нет, - бодро доложил Павлуха. - Ну и дурак, - удовлетворенно сказал Гриша. - А перед тобой великий футболист Ларцев и знаменитый писатель Кузьминский. У знаменитости все должно быть знаменито: и лицо, и одежда, и друзья. - Господи, да как же, как же! - умилился швейцар. - Милости просим! - Джон с шофером при машине, а ты, Вавик, с нами. Потом будете сменяться, - отдал приказ своей свите Борис Евсеевич и пригласил дорогих гостей: - Константин, Виктор, в пещеру, в пещеру! Они прошли через игорный зал в ресторан. Вавик, не вынимая руки из правого кармана, замыкал шествие. В игорном зале четверо заядлых игроков торчали у рулеточного колеса, трое - у расчерченного белыми линиями зеленого стола для девятки, да один задумчивый посетитель маячил за стойкой бара. В ресторане было занято лишь два стола. Пустынно и оттого прохладно еще было в залах. Устроились в полукабине на шесть персон. Вавик знал свое место и в полукабину не полез, а уселся за пустой столик поблизости. Подошел метрдотель; изображая бурную радость, раскрыл объятия и, продемонстрировав в улыбке работу хорошего дантиста, интимно справился: - Итак? - Все мое, - сказал Борис Евсеевич. |
