— Ваш чип, пожалуйста, — улыбнулась она, сверилась с планшеткой, взглянула на часы. — Его неудержимая доблесть примет вас через четырнадцать секунд. Начинаем отсчёт…

Ровно в срок грянул имперский гимн, подалась толстенная, страшно тяжёлая дверь — и стена разверзлась ходом в кабинет не меньше того ангара на посадочной площадке. Первым делом в глаза Гернухору бросился голографический, в три обыкновенных роста, портрет Президента. При тесаке, грозно сдвинутых бровях и парадном мундире главнокомандующего. На его фоне хозяин кабинета смотрелся сущим сморчком, а гигантский, богато украшенный стол низводил его вовсе до размеров бациллы. Тем не менее Гернухор, как полагается, начал строевой бег, потом перешёл на строевой шаг и лишь в ближних окрестностях стола, резко топнув, остановился — и отрапортовал по всей форме, так что в люстре зазвенели каменья.

— Ну что ж, здравствуй, сынок. — Министр окинул его испытующим взглядом, после чего поманил к столу толстым пальцем, на котором искрились сразу два переливчатых перстня. — Вот, посмотри. Только очень хорошо посмотри…

Голос его был тихим, интонация доброжелательной, и это настораживало. Высокое начальство, оно ведь как природная стихия. Сейчас светит солнышко, безоблачное небо, а через мгновение ураган. С громом и молниями.

— Услышано и понято, ваша доблесть, — ответил по уставу Гернухор.

Стремительно шагнул к столу, глянул… и похолодел. На ажурной, старинной работы, подставке для чтения лежало раскрытым его личное дело. Толстенное, в обложке из сверхпрочного армированного картона. Это была не просто книга. Это была книга практически неуничтожимая, и она содержала всю его жизнь. «Творцы, неужели всю? Неужели и про мою темную кровь там есть?.. Но тогда зачем потребовали к министру? Если бы прознали, тут бы сразу к биоследователям на стол… а потом — в имперский фонд органов. Оправдательных вердиктов для полукровок в природе не бывает. Это красным по черному в Конституции за…»

— Ну что, сынок, ознакомился? — прервал его панические размышления министр. Скривил губы, что должно было обозначать улыбку. Кашлянул и указал на стул. — А теперь садись. И послушай старшего. Очень хорошо послушай…

Стул тоже был явно скопирован с некоторых специфических приспособлений из арсенала следователей. Стоило сесть, и тотчас принялись мучительно затекать ноги, ягодицы, спина… «Молчи. Молчи и терпи…»

— Ты что же это думаешь, сынок? — Министр с явным удовольствием понаблюдал за мучениями Гернухора, хмыкнул и весело продолжал: — Думаешь, мы идиоты? Дегенераты? Дети ослоухого барана с Мерханы? Думаешь, мы не знаем, что ты сканеров не переносишь? Что корректоры пьёшь? Что редко употребляешь дивитол? Что в тебе течет кровь нашего злейшего врага?

«Вот оно», — похолодел Гернухор. Самое страшное. Здравой частью рассудка он рвался схватить этот самый стул (не приделанный к полу, он убедился) — и шарахнуть им стоявшего перед ним министра и… Однако что-то удержало его на месте. Бежать всё равно было некуда. Цитадель, она на то и цитадель — отсюда не убежишь.

— Всё это, сынок, мы знаем. Ты у нас здесь, — министр почти нежно погладил армированный картон, — весь с потрохами. Вот, извольте видеть: Президентов приют, Народная школа, Курсы нацбезопасности, Академия закона… Преддипломная практика в ранге истребителя, выпускное звание — младший боец. И ты понимаешь, сынок, что всё это значит? — поинтересовался министр и, не тратя времени на тщетное ожидание, ответил сам: — А это значит, что ты до сих пор жив, здоров и состоишь в рядах только потому, что это было нужно империи.